Глава 7

«Вот почему плохо, когда ты остров; забываешь, что и за пределами твоих берегов что-то происходит.»

           К. Макколоу «Поющие в терновнике»

– У тебя паранойя, – заключает Долгов, посветив, скорее для вида, пару секунд телефоном.

– С таким успехом мог вообще не смотреть, – парирую раздраженно, не понимая его беспечности.

– Ну, а смысл? Кто тебя по голосу узнает? – отзывается он. –  Здесь все равно не видно ни хрена. Так хоть лицом не светишь. Сидит и пусть дальше сидит, целее будет.

Его доводы звучат, конечно, убедительно, но мне все равно не спокойно. Если бы время не поджимало, я бы все как следует просмотрела, но меня и так уже, наверное, ищут.

– Ладно, я побежала, а то сейчас еще охрану вызовут на мои поиски, – прижавшись к Долгову всем телом, целую его на прощание и не могу оторваться. Втягиваю жадно его запах, скольжу ладонями по широким плечам, и меня начинает ломать.

Мне мало. Слишком его мало. После месяца разлуки секс впопыхах – ни о чём. Хочется надышаться, насмотреться, снова стать частью его жизни. Мне необходимо убедиться, что он мой. Только мой. Все эти тридцать дней я готова была на стены лезть от неуверенности и страха. Неизвестность сводила меня с ума. Я отчаянно боялась, что своим необдуманным побегом перешла черту, за которой уже ничего нельзя вернуть.

Казалось, Сережа плюнул на меня и мои сомнения. Решил, что это того не стоит и вернулся к Ларисе или нашел себе кого-то еще.

Порой, лежала по ночам и едва головой не билась об подушку, пытаясь отогнать от себя мысль, что Долгов, возможно, в это же самое мгновение прекрасно проводит время с другой женщиной.

Знаю, глупость несусветная и вообще… Будто дел у него других нет, кроме, как по бабам таскаться. Но сколько не пыталась себя вразумить, а все равно накручивала. От Серёжи не было никаких вестей, и чем больше дней проходило, тем больше я жалела, что поступила столь опрометчиво.

О чем я думала?

 Да ни о чем. Меня настолько захлестнули эмоции, что я элементарно даже дышать нормально не могла. Перед глазами стояла раскуроченная машина, и воображение дорисовывало ужасные картины, в которых мама неизменно при смерти. Стоило только представить, что она умрет, а я не успею ни попрощаться, ни сказать ей самых главных слов, на меня накатывала такая паника. Я не хотела, чтобы в моем последнем воспоминании о маме она остервенело хлестала меня ремнем. Мне необходимо было, чтобы хотя бы раз, один – единственный, чертов раз мы посмотрели друг на друга без раздражения и злости. Однако, я не была уверена, что Сережа позволит и отпустит меня домой, поэтому сделала все тайком.

Наверное, нужно было сразу по приезде в Москву позвонить ему, но меня встретили люди папы Гриши, и тотчас отвезли в больницу к маме, где она не то, что при смерти не была, а даже ни капельки не напугана. К моему появлению отнеслась довольно спокойно, буднично заявив, что хоть какая-то польза от этой аварии.

Сказать, что я охренела – не сказать ничего. Мало того, что впопыхах мне никто ничего не сообщил о ее состоянии, так она еще и вела себя так, словно я не сбежала после жуткого скандала, а просто уехала на пару дней к подружке.

Сюр, да и только. Но, надо признать, я почувствовала небывалое облегчение. Мне-то казалось, что всё – финита ля комедия: нити оборваны и больше ничего не вернуть, а по факту родителям вообще было не до меня. По крайней мере, папе Грише. Все его мысли занимала авария и смерть Яшки.

До сих пор не верилось, что его больше нет. Не то, чтобы я сильно скорбела, но все же было не по себе. Грустно это, когда жизнь так нелепо обрывается, даже по сути и не начавшись. Хотя, наверное, передоз так или иначе бы случился. Яша в последнее время практически не просыхал, и никакие угрозы отца, и рехабы на него не действовали. Будь я злопамятной, сказала бы – собаке собачья смерть, но я никакого удовлетворения не чувствовала. Детские страхи и обиды давно отошли на второй план, теперь проблемы были посерьезней.

Мама сразу же взяла меня под тотальный контроль, и без ее ведома я не могла даже дышать. Под предлогом лечения моего мифического ЗППП мы остались в столице в окружении маленького отряда охраны. А дальше был месяц скандалов: с папой Гришей мама спорила на тему того, чтобы отправить меня доучиваться в какой-нибудь закрытый пансионат, на что Можайский неизменно приводил в пример бесславный конец Яшки, тоже учившегося в подобном заведении. С папой Андреем она ругалась на тему моей безопасности. Папа с бабушкой считали, что я должна жить у них и держаться подальше от всей этой политической возни, но мама, понимая, что не сможет таким образом «уберечь» меня от Долгова, была против. Казалось, она вообще задалась целью сделать все, чтобы мы с ним никогда больше не встретились.

Первые две недели всячески промывала мне мозги. Давила на то, что это Сережины люди подстроили аварию и возможно, смерть Яши.

Вопросом: «Как я могу думать о человеке, который покушался на жизнь моей матери?» ни раз задавалась я сама. У меня были сомнения и все предпосылки подозревать Серёжу, но я твердо решила не делать выводы, не имея доказательств. Мама же, поняв это, зашла с другой стороны и начала прокачивать мои болевые точки.

Она смаковала грязные слухи о Долгове, рассказывая мерзкие истории о его диких гулянках с друзьями и толпами бл*дей. Говорила, что таких молоденьких дурочек, как я, он меняет, как перчатки. Расписывала в красках каждую из его, задержавшихся надолго, любовниц с громкими именами и сравнивала их со мной, спрашивая, на что надеюсь «ничем не примечательная» я, если даже ради вот такой шикарной, талантливой актрисы, певицы, балерины он не ушел от жены?

Это было унизительно и больно. После я всю ночь ревела в подушку, сходя с ума от ревности, но перед матерью неизменно высоко держала голову и повторяла, что его прошлое меня не волнует. Жанну Борисовну это, конечно же, неимоверно бесило.

Наверное, нужно было быть хитрее – сделать вид, что я повелась; что перегорела и Долгов теперь мне глубоко противен, но в том и дело –  горела я настолько сильно, что скрывать это не получалось. Мама все читала по моим глазам и затягивала гайки с каждым днем сильнее: подходить к телефону мне было запрещено, в доме за этим строго следила наша новая экономка – редкостная стерва. Из дома же мне не позволялось выезжать без охраны, среди которой был специальный человек, следящий, чтобы я ни у кого не попросила телефон и никуда не сбежала.

 О «спецагенте» в рядах моих бодигардов я узнала, когда приехала к отцу и на радостях бросилась звонить Серёже. Мой конвоир тут же молча забрал у меня телефон, всем своим видом давая понять, что лучше даже не пытаться.

В шоке я была полнейшем, но своих попыток пробиться не оставила: пыталась сбежать, послать послание, украдкой позвонить, но увы, безуспешно – меня ловили. Мы ругались с мамой и режим моего заключения ужесточался. Так с «общего» я перешла на «строгий», со «строгого» меня посадили в «изолятор здорового образа жизни»: мама следила, чтобы я не отставала от учебной программы и регулярно занималась с репетиторами, поддерживала физическую форму йогой и правильно питалась. От стресса и сидения в четырех стенах на меня нападал дикий жор и сонливость. Естественно, все это сказывалось на фигуре. Сама не заметила, как вернулась к своему «до Долговскому» весу и старые вещи, забытые мной во время переезда, перестали болтаться на мне, как на вешалке. Наверное, еще чуть-чуть и у меня бы поехала крыша, но, к счастью, папе Грише этот дурдом осточертел не меньше, чем мне, и он безапелляционным тоном велел возвращаться.

 Никогда еще я так не радовалась патриархату в нашей семье. Даже мамины угрозы и мой новый, личный охранник, от цепкого взгляда которого мороз бежал по коже, не омрачали моей радости. Я не сомневалась, что на своей земле Серёжа, если захочет, найдет какой-то выход. Вся соль заключалась в том – захочет ли?

Я очень боялась ответа на этот вопрос, и теперь, жадно целуясь с Долговым в подсобке, чувствуя его голод, его тоску и злость, едва не умирала от счастья. Пусть еще многое предстоит выяснить, о многом поговорить и, возможно, сто раз поругаться, но сейчас все отходит на второй план, кроме мысли, что он тоже переживал, скучал и пытался.

Мне этого достаточно, чтобы, несмотря на все сложности, страхи и дискомфорт между ног после грубого секса, бежать до аудитории с широченной улыбкой. Правда, моя улыбка тут же сходит на «нет», стоит только попросить разрешения войти.

– Ну, наконец – то, Вознесенская, ты что, заблудилась с журналом? В курсе вообще, что пол урока прошло? – возмущается препод по физике.

– Простите, Вадим Лейбович, меня преподаватель по литературе задержала. У меня же долгов куча…

– Так вот и именно, что куча, а ты неизвестно где бродишь с Шумилиной на пару. Где она, кстати? – продолжает он распекать меня, а я холодею. Резко перевожу взгляд на пустующую парту в конце второго ряда, и сердце ухает с размаху вниз.

Неужели в подсобке была Женька?

Молитвами Ольки над ней теперь вовсю издевались, поэтому она часто где-то шкерилась на переменах, а то и уходила с уроков. Конечно же, хотелось надеяться на последнее, но… Только второй урок, к тому же физика у занудного Лейбовича, вряд ли она сбежала бы так рано. Опять же, сидеть в подсобке? Вроде, не настолько ее еще загнобили. Или все же…

Господи, я сойду с ума! Видела или не видела? Если видела, ни за что не упустит возможности отомстить Ольке, да и мне заодно. С другой стороны – Шумилина не настолько дура, чтобы не понимать, что переходить дорогу Олькиному отцу опасно для жизни, значит, если даже и видела, то не станет вываливать правду прямо в лоб, а скорее всего, что-то придумает. Но как понять, есть у нее что-то в рукаве или нет?

Оставшиеся пол урока сижу, как на иголках. Олька что-то спрашивает, я на автомате киваю, не понимая даже о чем речь. Та же песня и с Лейбовичем, когда он вызывает меня к доске. В итоге получаю двойку и разгромный спич на тему моей безответственности, и наглости. Кое-как дождавшись перемены, прогуливаюсь вместе с Олькой по этажам колледжа, высматривая Шумилину, но ее нигде не видно. На урок литературы она тоже не приходит, как и следующий за ним «русский», меня немного отпускает, пружина в области диафрагмы потихонечку раскручивается, и я начинаю сомневаться, что в подсобке вообще кто-то был.

На последнюю пару иду уже в приподнятом настроении, предвкушая скорую встречу с Долговым. Правда, еще надо придумать какую-то убедительную отмазку для мамы. С учетом, что охрана теперь на моей стороне, это не такая уж и проблема.

Такие мысли бродят у меня, когда забегаю в опустевшую раздевалку за резинкой для волос. Достав ее из сумки, оборачиваюсь и застываю, как вкопанная, встретившись взглядом с замершей в дверях Шумилиной.

Женька бледнеет, а у меня от напряжения пульс начинает грохотать в ушах. Мой внутренний ФСБшник пристально всматривается в стервозное лицо, сканирует каждую черту, каждый вздох и едва заметное движение, но ни хренушечки не понимает в языке тела.

Да, Шумилина нервничает, но у нее на то хватает причин и без моих тайн, иначе она бы не приходила на урок самой последней. Но вот как понять, видела она нас с Долговым или нет?

– Че палишь, Вознесенская? – борзо заявляет эта коза и идет в конец раздевалки.

– Соскучилась, – не растерявшись, парирую ехидно. – Вижу, тебя совсем задрочили. Прячешься всё где -то…

– А тебе какое дело? – бросив сумку на лавку, огрызается она.

Я усмехаюсь и не спеша подхожу. Смиряю ее надменным взглядом. С высоты моего роста это легко. Женька слегка тушуется, но тут же задирает подбородок и сверлит меня таким наглым взглядом, что внутри все обмирает и истерично голосит: «Она знает!». Сглатываю тяжело, но своего волнения не выдаю.

– На твое счастье, Шумилина, пока никакое, – цежу, включая суку. – Но, если, не дай бог… – делаю многозначительную паузу, зная, что она поймет, если все видела. – Тебе будет очень – очень больно. Усекла?

Несколько долгих секунд мы прожигаем друг друга напряженными взглядами. Я все еще не уверена, была она в подсобке или нет, Шумилина же, что-то там сообразив, с приторным оскалом тянет:

– Вознесенская, ты мне вообще не намоталась. Не знаю, с чего ты так ссышь, но пусть будет еще хуже.

Она лыбится, а я начинаю понимать, как можно избить кого-то до полусмерти. Впервые испытываю такое нестерпимое желание ударить… Да что там?! Изуродовать человека. Однако не успеваю ничего предпринять, в раздевалку заходит Оля.

– Насть, ты че тут застряла? – спрашивает она, но, заметив позади меня Шумилину, меняется в лице.

– Да вот… – натянуто улыбнувшись, пытаюсь придумать какой-нибудь непринужденный ответ, но Шумила вдруг опережает.

– Прохода, забери свою чокнутую подружку, а то у нее, кажется, паранойя разыгралась из-за отношений с женатиком: везде какое – то палево видит.

Наверное, если бы меня шарахнуло молнией, было бы не так неожиданно. Внутри все холодеет, и становится нечем дышать.

О том, что я встречаюсь со взрослым мужиком, знала только Оля. И теперь она смотрела на меня испуганно и виновато. Наверное, не будь я гораздо более виноватой перед ней, почувствовала бы себя преданной. Где-то глубоко внутри оседает что-то похожее на разочарование и обиду, но на фоне всех моих проблем кажется каким-то незначительным.

– Пошла вон отсюда! -меж тем срывается Олька на Шумилину.

– Что? – ошарашенно выдыхает Женька.

– У*бывай, сказала! Сейчас же!

– Ты нормальная вообще, Прохода? С какой ста… – Шумилина не успевает договорить, как Олька хватает её сумку и швыряет прямиком в дверь, отчего Женькины вещи разлетаются по всей раздевалке. -Ты совсем больная? Кем ты себя возомнила?

– Той, что разобьёт твою кривую рожу, если ты сейчас же отсюда не уберешься! – окончательно потеряв над собой контроль, орёт в ответ Оля и делает шаг по направлению к Шумилиной, но я, справившись, наконец, с шоком, перехватывает её.

– Не надо, Оль, успокойся. Она сейчас уйдёт, – пытаюсь вразумить разъяренную подругу и, обернувшись к Шумилиной, раздраженно бросаю. – Свали уже, а!

– О, не волнуйтесь, свалю! – огрызается она, торопливо собирая с пола свои вещи. – Но вы мне ещё за всё ответите!

– За какое "всё", сука? Ты кому тут угрожаешь? – взбеленившись ещё больше, пытается Олька вырваться из моих рук.

– Увидишь, – обещает Шумилина и, подойдя к двери, напоследок бросает с издевательской ухмылкой. – Кстати, чтоб ты знала, Молодых ко мне таскался не только до тебя, но и когда вы были вместе. Иногда ты его так за*бывала, что он просто вешался. Но тебя разве бросишь? Ты же чуть что бежишь к папочке. Наконец-то, хоть от тебя отвязались.

Дверь за ней с грохотом захлопывается, а мы, окаменев, застываем. Олька судорожно втягивает воздух, мне же становится до безумия страшно взглянуть ей в лицо. Не хочу снова видеть ее раздавленной, снова не знать, что делать и чем помочь. Поэтому крепче прижимаю ее к себе и, обняв, шепчу:

– Не смей верить в этот бред, она просто озлобленная тварь. Я уверена, ничего такого и в помине не было.

Олька качает головой и, задрожав, начинает плакать, уткнувшись мне в плечо. У меня внутри все сжимается от ее беззвучных рыданий, в горле встает острый, раскаленный ком. Глажу подрагивающие плечи, шепчу что-то утешающее и чувствую невыносимую горечь, в который раз задаваясь бессмысленным «Почему все так?».

– Прости, пожалуйста, – тем временем всхлипывает Олька. – Я не собиралась ей ничего рассказывать, это вышло случайно.

– Шш, всё нормально, я не обиделась, – заверяю ее, хотя, конечно, ничего нормального в этом нет, но Олькины извинения режут меня без ножа. Не могу их слушать. Стыдно.

Вскоре, успокоившись и придя немного в себя, мы решаем уйти с физ-ры. Все равно уже пропустили половину урока, да и настроения нет. За ним мы едем в наше любимое кафе, где на меня, стоит только почувствовать запах кофе вперемешку с чем-то сладким, нападает мой уже, можно сказать, постоянный спутник – зверский голод.

– А ты, случаем, не беременна, Настюх? – заставляет меня Олька поперхнуться, когда я набрасываюсь на свой довольно неслабый заказ из трех блюд и десерта.

– Нет, конечно. Я на таблетках, – прокашлявшись, открещиваюсь поспешно и залпом осушаю полстакана воды, радуясь, что стыд можно списать на то, что подавилась.

– Ну, знаешь… Эти таблетки иногда дают сбой. Мама у меня тоже сидела на них, а потом Дениской забеременела.

От такого примера аппетит резко пропадает. Сглатываю тяжело и сквозь зубы цежу:

– Все в порядке, у меня совсем недавно закончились эти дни.

– Это тоже не аргумент. Я слышала, что на ранних сроках бывают месячные. Ты бы сходила проверилась, а то я не хочу потом одна в университете куковать среди этих америкашек.

– А вон оно что? А я-то уж подумала, ты обо мне переживаешь, – укоризненно покачав головой, дразню её.

– Ну, это само собой, – лукаво поблескивая синими глазками, выкручиваться Олька. В эту минуту она очень сильно похожа на Серёжу: улыбка его, прищур, взгляд. С одной стороны, это так странно и волнительно узнавать любимые черты в другом человеке, а с другой – мне снова больно, я ревную. Эта его жизнь до меня… Ненавижу.

– Эй, ты меня вообще слушаешь? – щёлкает Олька пальцами перед моим лицом.

– Конечно, – отвечаю с серьёзным видом, будто все это время внимала ее рассуждениям о том, как это ужасно рожать в девятнадцать, да ещё и от женатика. – Ладно, ты права. Надо провериться, да и жрать меньше, а то у меня уже новая коллекция от Селин трещит по швам, а я только гардероб обновила.

– Ой, брось. Вещи эти… – закатывает Олька глаза и, отправив в рот пасту, с набитым ртом продолжает. – Сейчас ты самый сок. И сиськи, и задница, и губяхи твои – сплошный секс. Будь я мужиком, я бы тебя склеила. Хотя… Может, мне в лесбиянки податься?

– Обязательно, и не забудь еще начать талдычить, что все мужики-козлы.

– Ну, если так и есть.

– Как будто бабы лучше. Шумилину видела? Тут не угадаешь, на кого нарвешься.

– А мне че гадать? Я тебя уведу у твоего женатика и все дела. Ты-то у меня точно не такая, – подмигнув, весело заявляет Олька, а я отвожу взгляд и силюсь выдавить из себя улыбку.

– Как дела дома? Ты помирилась с отцом? – спрашиваю, сама, не зная, зачем. Слушать, какой Долгов отец и муж, мучительно. Но, наверное, я в какой-то степени мазохистка.

– Да давно уже. Мы с папой не умеем долго друг на друга злиться. Да и с мамой у них теперь всё путем.

– То есть? – вырывается у меня прежде, чем успеваю осознать, насколько мой вопрос неуместен. Однако, Олька не обращает внимания.

– Ну, они, когда нас отсылают из дома и остаются вдвоём – значит мирятся. Так что никакого развода, слава богу. Папа теперь всегда дома, и я, если честно, рада. А все, что в тот раз высказала… это просто алкоголь и обида, наверное. За маму, за нас, – немного смущенно признается она, а у меня внутри начинает гореть. Так гореть, что дышать не могу от ярости и боли.

Первая мысль –  послать Долгова без объяснений и больше никогда, ни единого раза не позволить ни то, что прикоснуться, а даже пересечься взглядом! Но, попрощавшись с Олькой, понимаю, что сгорю заживо, если не выплесну все, что у меня кипит в душе.

В конце концов, сколько можно убегать? Глупо это, по-детски, да и бессмысленно. Все равно поговорить придется.

В наш дом врываюсь, горя одним желанием – врезать этому козлу по роже и высказать все, что я о нем думаю.

Долгов встречает меня своей фирменной, бл*дской улыбочкой и хлебосольными объятиями.

– Не смей меня трогать! – выставив руку, цежу дрожащим от бешенства голосом. В ответ получаю изогнутую бровь и недоумение.

– У нас внезапный ПМС или так… очередная шиза накрыла? – спрашивает он насмешливо, доводя меня до точки кипения.

– Пошел ты в жопу со своими шуточками. Я всё знаю!

– Да? А «всё» – это что, если не секрет? – продолжает он насмехаться.

– Ты – омерзительный козёл! -выплевываю не в силах себя сдерживать.

– Очень информативно, Настюш.

– Никакая я тебе не «Настюша»! Между нами всё кончено! Можешь устраивать со своей женушкой примирительные вечера, трахаться с ней, сколько душе угодно, но я больше в этом дерьме не участвую!

– Это все претензии? – спокойно уточняет он.

– А, по-твоему, этого мало? Мне Оля всё рассказала! – не знаю, зачем я прибавляю это в конце. Звучит до ужаса по-детски, но его долбанная невозмутимость меня просто убивает, как и последовавший ответ.

– Не знал, что моя дочь держала свечку.

– Хочешь сказать, ты свою жену не трахал?

– Ну… как бы у нас двое детей, – напоминает он, вовсю веселясь, а меня это просто добивает.

– Да пошёл ты! – психанув, кидаю в него первое, что попадается под руку и  разворачиваюсь, чтобы уйти, но он, увернувшись от моего снаряда, тут же перехватывает.

– Насть, прекращай цирк.

– Цирк? – со злым смешком сбрасываю его руку. – То есть не было никакого «примирительного ужина», вы не отправляли детей к бабушкам и не трахались все эти чёртовы пять месяцев?

– Ну почему же? – возражает он все в той же манере, словно говорит с психбольной. – И ужин был, и детей отправляли, и оттрахали друг другу мозги по-полной. Такой вот примирительный ужин и светская беседа про развод. И да, все эти «чёртовы пять месяцев» я трахаю исключительно тебя. Хочешь верь, хочешь – нет.

Я не знаю, что сказать. Эмоции как-то разом утихают, и я чувствую себя такой глупой в своей неприкрытой ревности, что становится до невозможности стыдно. Но все же не могу не спросить.

– Значит, ты подал на развод?

– Еще нет, но документы уже готовятся.

– Хорошо. Апрель не за горами. Не разведешься – я уйду, – напоминаю я, на что он весело усмехается.

– Не сомневаюсь.

– Думаешь, я шучу?

– Думаю, ты липкая после секса. Меня это заводит, – понижает он голос до проникновенного шепота и скользнув рукой мне под юбку, касается меня между ног. – Хочу тебя.

Прежде, чем успеваю что-то ответить, он закрывает мне рот поцелуем, и все сомнения, возражения и страхи тонут в пучине нашего голода и тоски.

Через несколько часов утомленные, но сытые мы лежим в обнимку и тихо обсуждаем все произошедшее за этот месяц. Я рассказываю о своём заточении, Серёжа о своих делах, о разговоре с Ларисой. На мой вопрос «имеет ли он к аварии какое-то отношение!». Получаю твердое «нет».

Верю ли? Наверное. Но лишь потому, что мне так легче. Не хочу думать, что меня обнимает мужчина, который покушался на жизнь моей матери. Никогда не смогу этого простить.

На волне этих мыслей прошу моего нового охранника, позвонить ей и сказать, что я с девочками отмечаю свое возвращение.

Мама, естественно, недовольна. Напоминает про запущенную учёбу, грозиться снова посадить под домашний арест, если я не исправлю оценки.

Приходиться нам с Гридасом изворачиваться ужом. К счастью, мама верит ему и сменяет гнев на милость. Закончив разговор, облегченно выдыхаю.

У нас с Долговым впереди вся ночь, и это по-настоящему окрыляет. Я так соскучилась, что несмотря на уже довольно ощутимый дискомфорт между ног, хочу моего мужчину снова и снова. Меня сводит с ума тяжесть его тела, его глубокие, размеренные толчки во мне, хриплые стоны и чувственный шёпот. Однако сейчас это все не про похоть и грязные желания, а про что-то такое, не имеющее к телесному никакого отношения. Мы просто пытаемся быть ближе на всех доступных для мужчины и женщины уровнях.

Чуть позже кое- как отрываемся друг от друга и решаем общими силами приготовить ужин. Помощница из меня так себе, Сережа то и дело подтрунивает, но терпеливо объясняет азы кулинарии, я же делаю мысленную пометку пойти на какие-нибудь курсы и научится, наконец, готовить.

За ужином рассказываю про Шумилину. Долгов обещает разобраться. Не скажу, что меня это успокаивает, но все же немного притупляет страх и волнение.

– Кстати, ты ничего не сказал про мой подарок, – вспоминаю, наткнувшись взглядом на свой автопортрет в стиле ню. И хотя мне неловко, все же любопытство пересиливает смущение.

– А что тут говорить? Все ладони стер, – демонстрирует он свои мозоли от турника и штанги.

– Извращюга, – залившись краской, бросаю в него салфетку. Серёжа, увернувшись, смеется.

– Зато объективно. Стоит – значит нравится. А все эти «красиво» –  субъективный п*здеж ни о чем.

– С каких это пор вы стали экспертом, Сергей Эльдарович? -дразню его, вспоминая, как он уверял, что абсолютно ничего не смыслит в живописи.

– С тех пор, Анастасия Андреевна, как стал меценатом такого произведения искусства, как вы, – выдаёт он с апломбом, а я, покраснев, не знаю, что сказать. Просто отвожу взгляд и качаю головой, пытаясь скрыть довольную улыбку.

– Послезавтра я уеду, Настюш, – объявляет Серёжа под конец ужина. -У меня кое-какие дела заграницей, потом в Москве. Меня не будет где-то две недели.

– Две недели? – смотрю на него во все глаза.

Сказать, что я расстроена – не сказать ничего. Не успели воссоединится –  и снова расстаемся.

–Да, к сожалению, эти вопросы быстро не решаются, а мне нужно их решить, пока у меня есть такая возможность.

– Хорошо, я понимаю, – расстроенно киваю, отставляя от себя тарелку. Сережа заверяет, что каждый день будет звонить Гридасику, и что я могу по всем вопросам обращаться к нему. Снова киваю и даже не спорю, когда он говорит, что по возвращению вплотную займётся моим переездом.

– Пообещай, что не будешь накручивать всякую херню, что бы ты там не услышала или тебе в голову не взбрело. Сначала позвони мне, и мы поговорим. – просит он напоследок, отчего у меня в груди расцветает что-то такое тёплое и нежное.

– Боишься меня потерять? – подразниваю с самодовольной улыбочкой.

– Скорее, что прибью ненароком.

– Значит, боишься, – продолжаю гнуть свою линию, на что он ухмыляется и целует меня с языком, заводя с пол-оборота. Однако, зайти дальше поцелуя не получается: нас прерывает телефонный звонок.

Пока Серёжа разговаривает, я успеваю убрать со стола, а после, послонявшись из комнаты в комнату, решаю подготовить физику на завтра. Ещё один неуд мне совершенно ни к чему.

Я успеваю прочитать всего лишь треть новой темы, когда Серёжа заканчивает разговор.

– Пойдем, голенькими полежим, пообнимаемся? – скользнув рукой в отворот халата, обжигает он шею горячим шепотом, отчего по коже пробегает табун мурашек, а между ног так сладко сжимается, что невольно перехватывает дыхание. Прикрываю на мгновение глаза, наслаждаясь неспешной лаской, но тут же напоминаю себе, что мама сдерет с меня три шкуры, если я не исправлю неуд.

– Серёж, мне нужно физику выучить, – тяжело вздохнув, перехватываю разгулявшиеся руки, но Серёже мои жалкие попытки, что мертвому припарки.

– Мы с тобой, как раз, ее и поучим, – насмешливо отзывается он, развязывая поясок моего халата.

– Час назад вообще –то «учили»…

– Вот и надо закрепить материал.

– С такими неуёмными аппетитами ты рискуешь мне опостылеть.

– Ничего. Я парень рисковый, – подмигнув, поднимает он меня с дивана и ведёт в спальню, где все отходит на второй план, кроме нашей одержимости друг другом.

После того, как Долгов уезжает, жизнь входит в какое -то унылое, но спокойное русло. Я концентрирую все внимание на учёбе, и это здорово помогает отвлечься от тоски, и переживаний.

Через неделю Шумилина забирает документы и переводиться. Не знаю, Сережиных ли это рук дело, но я рада. Ее присутствие ужасно напрягало. Мы с Олькой планируем отметить столь приятное событие, но накануне Оля схватывает простуду и следующие дни в колледж я хожу одна.

Пожалуй, это могла быть самая спокойная неделя за последние полгода, если бы в пятницу, выйдя на парковку, ко мне не подъехал тонированный мерседес. Гридас сразу же закрывает меня собой и хватается за пистолет, но тут стекло опускается, и я вижу Ларису. У меня сразу же неприятно сводит желудок, но я выдавливаю из себя дежурную улыбку на сухое приветствие.

– Как там Оля, ей не получше? – спрашиваю, продолжая мило улыбаться.

– Лучше.

– Прекрасно. Вы к куратору? – интересуюсь из вежливости, мечтая поскорее закончить этот разговор, однако ответ подобен грому среди ясного неба.

– Нет, Настя, я к тебе.

Замираю и только сейчас замечаю, что Лариса не улыбается своей привычной, сдержанной улыбкой, да и во взгляде больше нет теплоты и ласковой снисходительности. Теперь там арктический холод. Она скользит по мне им и оценивает, выискивая недостатки, я же, похолодев, понимаю: она все знает. Ибо так не смотрят на подругу дочери, так смотрят на любовницу мужа, на соперницу.

Сглатываю колючий ком и, расправив плечи, встречаю ее презрительный взгляд на равных, хотя мне и стоит это огромных усилий.  Лариса усмехается, правильно все истолковав, и небрежно бросает:

– Поехали, поговорим.

Втягиваю с шумом воздух и так же снисходительно парирую:

– Ну, давай поговорим.

– Садись, – открывает она дверь.

– Я на своей поеду, показывай дорогу.