Глава 8

«Как только улажу тут все дела, напишу, когда меня ждать. А пока не забывай, что я хоть и по-своему, не по-людски, тебя люблю.»

    К. Макколоу «Поющие в терновнике»

Сука! Тварь толстопузая! – кипя, как долбаный самовар, едва не подпрыгиваю на кожаном сидении. Меня рвет на части от злости, и я ничем не могу ее унять. Смотрю на пролетающие за окном улочки столицы, и ни хрена не вижу. Перед глазами красная пелена.

Сейчас бы в зал или бабу какую во все дыры отчепыжить, чтоб хоть немного выпустить пар. Но я настолько за*бался за эти две недели, что могу лишь сжимать до онемения кулаки.

Как же оно всё, сука, не вовремя! И что самое паскудное – разом.

Сначала этот пиндос – Акерман женился, потом Настька – дура истеричная, – опять накрутила какую-то херню в своей голове и упросила мать уволить Гридаса, а теперь еще и этот хмырь Елисеев успел подсуетиться и заиметь связи в Минпромэнерго.

Откуда у него инфа, что я намерен продать завод США – вопрос. Но я обязательно докопаюсь до сути, ибо попахивает крысятиной. Вот только с какой стороны, если я даже Зойку не посвящал в свои настоящие планы?

Интересно, однако девки пляшут…

Похоже, пора хорошенечко прочесать ряды среди своих, а потом уже придумать, как получить гребанное разрешение в Министерстве на продажу акций за рубеж.

Придется попотеть. Но ничего-ничего. И не такие об меня зубы обламывали. Взвоешь еще, морда ублюдочная! Я тебе покажу, как планы мне срывать.

– Сергей Эльдарович, – отвлекает меня от ядовитых мыслей один из бодигардов.

– Что? -перевожу на него раздраженный взгляд.

– Тут Зоя Эльдаровна звонит. Спрашивает, почему вы на звонки не отвечаете?

– Потому что, бл*дь, не хочу. Тебя че, секретарем что ли нанимали?

– Нет. Я просто, -замявшись, бубнит дурень себе под нос.

– Перегородку поднял. Просто он… Жополиз херов! – распоряжаюсь, клокоча от бешенства.

Впрочем, охранники – они и есть охранники. Что с них взять, кроме бицепсов?

С этой мыслью набираю Зойке.

– Что хотела? – рычу без реверансов.

– О! Ты чего на нервах? Случилось что? – непринужденно уточняет сестра.

Так, сука, непринужденно, что у меня невольно закрадывается мысль, а не она ли спелась с Елисеевым, чтобы сохранить свой пакет акций, зная, что после продажи контрольного пакета ее доля рухнет по цене, как собственно, и положение при заводе? Одно дело быть сестрой владельца, а другое – просто акционером, владеющим пятнадцатью процентами. Однако, я тут же отгоняю от себя эти подозрения.

В конце концов, это ведь моя сестра, моя Зойка. Пусть в последнее время она и ошалела от денег, но ведь не до такой степени, чтобы ударить в спину. Хотя…

Нет, это уже паранойя какая-то.

– К сути давай, – бросаю коротко, устало потирая воспаленные глаза. Все эти встречи, перелеты, смена часовых поясов и нервяк за нервяком высосали из меня все силы.

– Я с хорошими новостями. Назарчуков почти закрыли. Подписку о невыезде с них взяли. Останется подкинуть козырь, и подозрения с нас будут сняты. Про этих мудаков, считай, лет на десять можно забыть, – довольно сообщает сестра.

И я согласен, новости действительно прекрасные, вот только не в том ключе, в котором она думает, но об этом мы с ней поговорим с глазу на глаз.

Представив сей геморрой, втягиваю с шумом воздух и устало отзываюсь:

– Отлично. Ничего пока не предпринимай. Обсудим, как приеду.

– То есть? Что именно? – сразу же почуяв неладное, настороженно спрашивает Зойка.

– Не по телефону.

– Ладно, поняла. Когда тебя ждать?

– Часов через пять. Еду в аэропорт.

– Хорошо, буду дома.

Закончив разговор, снова с головой погружаюсь в свой кипящий котел злости и гнева. Но теперь на линию огня выходит Настькина дурость.

Я как узнал, что она Гридаса уволила, едва номер не разнес к еб*ням. Будь я в городе, в тот же день нашел бы эту идиотку и убил нах*й.

Достала! Так, падла, достала своими взбрыками, что колошматит всего, как припадочного.

Ведь просил же! Просил не пороть горячку, позвонить, обсудить. В конце концов, выдохнуть, голову свою включить хотя бы раз.

Нет, ей кажется, шуточки всё. Подумаешь, психанула. Ведь, если любит – прибежит и преодолеет, мать ее, невозможное. И так каждая баба мнит, стоит ей только заарканить мужика.

Они же все – гребанные принцессы. Мужик по их логике родился только для того, чтоб свою ненаглядную Рапунцель из башенки спасать. И если он этого, не дай божИ, не сделает, то всё… Мудак, эгоист, самовлюбленный козел – его второе имя.

Похер, что у мужика дела, проблемы, что его давят со всех сторон, что он рвет жилы, пытаясь обеспечить её безопасность, что дело всей его жизни хотят отжать – на все ей похер. Есть только она, ее маленький мирок чувств и переживаний, и она не собирается даже на секунду выглядывать за его пределы, ибо ее однажды, понимаешь ли, обманули. И теперь она просто обязана чуть что выносить мужику мозг по этому поводу. Чтоб, сука, помнил.

Вот только я за*бался каждый раз выплясывать перед ней на задних лапах за свой косяк. Мне надоело входить в ее положение: понимать ее возраст, характер, комплексы, обиды. Надоело скакать за ней сайгаком, стоит ей только вильнуть хвостом. В конце концов, я уже не мальчик, и нервы у меня не стальные, чтоб каждый раз ей что-то доказывать.

Нравится верить любому п*здежу? Пусть верит. Бегать за ней и опровергать Ларкин треп я больше не стану. Никуда она все равно не денется. А денется, ну и пусть идет на хер. Достала! Просто-напросто достала!

С таким настроем возвращаюсь в родной город. По приезде сразу же, как и договаривались, еду к сестре.

– Брачный договор задним числом готов? – первое, что спрашиваю, когда мы уединяемся в кабинете.

– Готов, -похлопав по кожаной папке, усаживается Зойка за стол. – Не жирно Ларочке будет? Всю жизнь просидела на твоей шее, палец о палец не ударила.

– Она – мать моих детей, – отрезаю, садясь в кресло напротив.

– Ой, я тебя умоляю. Матерью твоих детей могла стать любая другая, подвернувшаяся под руку, баба. И ничуть не хуже воспитала бы их, а тебя кормила борщами, но при этом может быть даже иногда улыбалась.

– Да, но подвернулась-то она. Так что не обсуждается.

– Помилуйте, какое благородство! – закатывает сестра глаза, закуривая сигарету. – Но ты же понимаешь, что сейчас не самое подходящее время для развода. И вообще… Такое состояние делить! Да у тебя возможности позволяют ее вообще годами не видеть. Вы же можете жить в разных домах, на разных континентах, если хотите! Я не понимаю, зачем эта канитель?

– Затем, Зойка, что жизнь – это не только деньги и состояние.

– Боже мой! У тебя, похоже, реально кризис среднего возраста, – вздыхает она, качая головой.

– А ты в конец оскотинилась, но я же ничего не говорю, – спокойно парирую, смиряя ее холодным взглядом, под которым ей становится заметно не по себе.

– Я не оскотинилась, я просто мыслю рационально, – не нравится ей мой диагноз.

– Дело не в том, как ты мыслишь, а в том, что всегда, в любой ситуации ты ставишь во главу угла деньги.

– И что с того? – бросает она с вызовом.

– А вот это и есть показатель, что ты – скотина. Какая разница из чего делать культ? Из жратвы, ханки, водки, денег да даже бога? Фанатики – это ограниченные, тупые скоты, которые дальше своей страстишки ничего вокруг не видят. Да вы готовы ради нее ближнего разорвать.

Зойка выдавливает из себя кривую улыбку.

– Спасибо, братик, ты очень любезен.

– А ты в следующий раз за собой смотри, прежде, чем меня критиковать, а то вижу, полюбила ты это дело.

– Я не…

– Ладно, давай к сути, – обрываю ее возражения и тоже закуриваю, откидываясь на спинку кресла и вытягивая затекшие после пяти часов в самолете ноги.

Сестра недовольно поджимает губы, но, как я и говорил, ради своей главной страсти она готова многое стерпеть, лишь бы поскорее перейти к делам.

– У нас все готово, можно хоть прямо сейчас Назарчуков за решетку отправлять.

– Отправлять мы их никуда не будем. Устрой мне с ними встречу так, чтобы никто, кроме нашего адвоката и нотариуса не был в курсе, и подготовьте новый договор, где будет четко прописано, что в случаи, если я захочу продать свой пакет акций, я смогу сделать это без одобрения этих гандонов.

– Подожди-подожди, – чуть ли не лезут у Зойки глаза на лоб. -Ты серьезно? Хочешь обменять нашу возможность избавиться от подозрений на долбанные поправки в договоре? Ты с ума сошел?

– Почему я вдруг сошел с ума, если шестнадцать лет только и делаю, что ищу способ развязать себе руки от этого пункта?

– Но не сейчас же!

– Именно сейчас.

– То есть? Что это значит, Сережа?

– А по -твоему?

– Продашь завод? -вырывается у нее шокированный смешок.

– А что тебя удивляет? -отзываюсь невозмутимо, хоть и знаю, что сейчас будет взрыв.

– Что меня удивляет?! -подскакивает Зойка со стула. – Ты издеваешься? У нас наивысшая в мире рентабельность, мы на пике! И ты собираешься так просто сложить лапы? Ты… Я тебя не узнаю! Ты совсем поехал с этой малолеткой!

– Она тут причем?

– Да при всем!

– Херню не неси! Я на пике, потому что всегда оказывался в нужное время в нужном месте и знал, когда сворачивать удочки, а когда – рвать жопу. Так вот сейчас самое время продать акции, пока они по такой высокой цене и вывести активы за рубеж.

– Если бы ты не пустил сюда Елисеева с Можайским, как я тебе говорила…

– Не будь дурой! – начинаю заводиться. – Ты откаты что ли не видишь, какие в Москву? Ты вообще не понимаешь, что страна меняется?

– Да эта страна меняется каждые двадцать лет и что?

– А то, что мне уже далеко не двадцать. Я не борзый пацан, которому нечего терять. У меня дети и еще полжизни, которую я хочу прожить в достатке где-нибудь на берегу океана, а не воюя за этот еб*чий завод в этой еб*чей стране! Поэтому подготовь договор и организуй встречу с Назарчуками.

– А что ты будешь делать с подозрениями Можайского?

– Он в любом случае будет копать под меня. Толку подставлять Назарчуков или кого бы то ни было нет. Пусть копает, мне главное выиграть как можно больше времени, а дальше буду смотреть по ситуации.

Когда я замолкаю, сестра несколько долгих минут сверлит меня немигающим взглядом. Я понимаю ее чувства. Это и обида, что я не доверяю, и страх, что я, возможно, ее кину, и злость от понимания, что она бессильна что-либо изменить. Поэтому она подходит к бару и, налив себе рюмку коньяка, одним махом опрокидывает ее в себя.

– Давно ты принял такое решение? – спрашивает, переведя дух.

– Достаточно давно, – отвечаю уклончиво, чтобы, не сыпать соль на рану. Но Зойка все понимает и, не скрывая горечи, усмехается.

– С каких пор мы стали чужими, Серёж?

У меня не было ответа на этот вопрос, просто однажды я, как и она сейчас, вдруг очнулся и понял, что сестры у меня давно нет. Есть партнер, но не сестра. Нет больше ни разговоров по душам за коньяком, ни одной сигареты на двоих, ни банального «ты как вообще?».

– Мама больше всего на свете боялась, что однажды мы перестанем общаться, – словно прочитав мои мысли, вспоминает Зойка. – А оказывается, можно общаться, не общаясь. Это, наверное, страшнее всего.

Я сдерживаю тяжелый вздох и устремляю взгляд в окно. Мама была бы разочарована, узнав, что без нее мы и трех лет не протянули.

– А знаешь, – продолжает Зойка, возвращаясь к насущным вопросам. – Ты, конечно, можешь и дальше мне ничего не говорить. Но не думай, будто я поверю, что мой брат так просто отдаст дело своей жизни. Уверена, есть что-то еще, что ты скрываешь. Я тебя знаю, Серёжа, ты не сдаёшься и своего не отдаешь.

 Я хмыкаю. Да, мне есть, что скрывать, но пока не придет время, я никому даже не намекну про свой чокнутый план.

Дальше мы обсуждаем текущие дела. Время переваливает за полночь, и я решаю остаться у сестры. Сил и желания выслушивать Ларкину истерику нет никакого, а она стопроцентно последует. А я отнюдь не уверен, что смогу спокойно отреагировать и не спросить с нее за этот гребанный визит к Настьке.

Уж не знаю, что она там ей наплела, но наплела, видать, конкретно. Впрочем, этой дурочке ревнивой много и не надо. И это отзывается каким-то тяжелым чувством в груди.

Засыпаю я, естественно, с мыслями о Настьке. Однако, вскоре меня вырывает из сна голос зятя.

– Че случилось? – сразу же подрываюсь с кровати, понимая, что по пустякам Женька не стал бы меня будить.

– Да мне щас мои ребята с Ленинского района звонили. В общем, задержали нашу Ольку с подружками и охраной. Устроили они потасовку в клубе: мужику какому-то голову бутылкой пробили, а у одной из девиц обнаружили кокс, причем, не на одну дозу. Что теперь делать с ними не знают. Наша пьяная в умат, орет на весь обезьянник, что они не знают, с кем связались…

– Я ей, бл*дь, щас поору! – обещаю, натягивая штаны и футболку. Меня колотит от бешенства, и страха. Наверное, единственное, чего я всегда боялся – это, что не до слежу, и мои дети подсядут на какую-нибудь дрянь.

Всю дорогу до отделения, схожу с ума от предположений и догадок, с чего весь сыр бор. В крови кипит адреналин, а где -то глубоко в груди, лишь одна надежда -только бы не врюхали свои носы в эту х*йню, иначе я же их обеих прямо там угондошу.

Как только Женька паркует свой «Крузак», вылетаю из машины и быстрым шагом мчу прямиком в обезьянник. Даже не замечаю, как передо мной открывают двери, кто-то здоровается. Пру, как танк, с горящими от бешенства глазами. В КПЗ чуть ли не с ноги вышибаю дверь и первой, кого вижу – скрюченную в три погибели Настьку. Видимо, ее нехило колбасит с похмелья: вся какая-то помятая, потасканная, как шалава.

Меня это окончательно выводит из себя, даже не соображая, что творю, хватаю ее за растрепанные волосищи и под коллективный ор, тащу на выход.

– Мне больно, отпусти! Ты с ума сошел?! – кричит она, забыв об осторожности.

– Заткнись, бл*дь!

– Пап, ты что творишь?! – пытается Олька встать со шконки, но ее тут же ведет назад. – Па-ап!

Но я даже не вслушиваюсь, тащу эту падлу к лампе. Намотав ее волосы на кулак, заставляю запрокинуть голову. Настька, зажмурившись, всхлипывает.

– Отпусти, – шепчет дрожащими губенками.

– Глаза открыла! – сдавив ее щеки с такой силой, чтоб причинить боль, ору на все отделение. – Быстро! Иначе я тебя, бл*дь, щас на этом же месте прибью, гадина!

Задрожав всем телом, она открывает свои зеленющие глаза. По щекам тут же текут слезы, но в эту минуту мне на них абсолютно наплевать, главное, что зрачок правильно реагирует на свет. Главное, что чистая.

Однако, все равно не могу унять злость и, не рассчитав силу, отталкиваю Настьку от себя, отчего она, потеряв равновесие, заваливается на близстоящий стол, снося все, что на нем стоит.

– Серег, ну ты чего?! – пытается меня вразумить Женька, помогая ей встать. Но я отмахиваюсь, и не обращая внимания на то, что она ревет, цежу.

– Пошла к машине!

Следующей таким же макаром, чтоб не расслаблялась, подвожу к лампе дочь. Олька тоже чистая, но я все равно отвешиваю ей профилактического леща, чтоб знала.  Она багровеет и, моментально протрезвев, пулей вылетает из отделения.

Других двух подружек отправляю к машине без проверок, до них мне дела нет. А вот ту, у которой обнаружили пакетик с порошком, оставляю в обезьяннике. Пусть менты разбираются.

Дальше заполняю несколько бумаг, что забрал свою охреневшую дочь и выясняю, что вообще произошло.

Оказывается, эти прошмандовки решили, что раз восьмое марта – значит им все можно и весь вечер разводили каких-то мужиков на элитное бухло, а когда пришло время «рассчитываться», бортанули их, думая, что лохи какие-то. Ну, а те, естественно, начали быковать. Олька сразу же зарядила особо борзому бутылкой по башке, а дальше ими занялась охрана.  В итоге все передрались и уехали в кутузке.

Сказать, что я охрениваю – не сказать ничего. Набрал дебилов. Все -таки с охраны реально, кроме бицепсов взять нечего, одни придурки. Ну, пусть теперь сидят пятнадцать суток.

С такими мыслями подхожу к «Крузаку» и смотрю на жмущуюся от холода толпу перепуганных девок.

– Че, дуры безмозглые, протрезвели? – заключаю, оглядев их более -менее вменяемые лица.  – Садитесь.

Они гуськом торопливо усаживаются на заднее сидение и трясутся, как дворняжки. Я же, наблюдая весь этот цирк, снова вскипаю.

– Вы че, ох*ели совсем? Вам денег что ли не дают, идиотки? – взрываюсь, заводя машину.

– Пап, ну, не ори, ради бога! Голова и так трещит, – поморщившись, обхватывает Олька свою растрепанную головёнку, чем бесит ещё больше.

– У тебя щас жопа будет по швам трещать, – обещаю я, начиная понимать собственного отца. Относится спокойно к таким выходкам нереально. Это какой-то лютый п*здец! Ладно бы сын, а то дочь! Я в ахере просто!

– Я чё виновата, что эти мужики привязались?! – огрызается она.

– А не хер жопами крутить! Вырядились, как шалавы! – рычу, взглянув на оголенные чуть ли не по самые трусы Настькины ноги в этих шлюшных колготках в сетку. Не восьмое марта, а парад бл*дей. Она, поняв, видимо, что мои слова в большей степени относятся к ней, бледнеет и осторожно стреляет взглядом в мою сторону. Я его перехватываю, всем своим видом показывая, что она окончательно перешла все границы. Настя, застыв, косится на Ольку, а после, тяжело сглотнув и прикусив свои соблазнительные губищи, пытается незаметно натянуть юбчонку. Но куда там?!

– Пап, немножко -то фильтруй, – возмущается тем временем Олька, не замечая наш немой диалог.

– Ты сиди вообще и помалкивай, а то смотрю борзая до хера стала!

– Капец, – выдыхает она, покачав головой с таким видом, словно это не её из обезьянника в четыре утра вытащили.

– Оля, ты мне здесь глаза не закатывай. Скажи спасибо, что я тебя на том же месте не ухайдокал. Вообще уже берегов не видишь!

– Ну, прости, пожалуйста, что послала этих мужиков! Наверное, надо было позволить им…

– Оль! Помолчи, – обрывает её тут же Настька, зная, что ещё чуть -чуть и я просто озверею, и тогда мало никому не покажется.

– Надо было давалок из себя не корчить! – припечатал я. – Больше даже нос из дома не высунешь. Допрыгалась! Поняла меня?

Оля закатывает глаза.

– Я спрашиваю, поняла? -повышаю голос.

– Господи, поняла! – огрызается она. – Обязательно перед девками вот это всё разводить?

– Обязательно! Твоим девкам полезно послушать, – отрезаю грубо и, взглянув в зеркало заднего вида, едва сдерживаю смешок. Девки, переглянувшись, виновато потупили глазки и даже покраснели.

Я прямо умилился. Ну, просто ангелочки, если бы не размалеванные, как у шалашовок, лица и термоядерный запашина, словно я не баб везу, а ликёроводочный завод.

Одна Настька никак не отреагировала на моё заявление. Отвернувшись к окну и прижав к губам руку, задумчиво покусывала казанок.

Нервничало моё солнышко.

И правильно делало. Надоело мне с ней нянькаться, и психи ее надоели.

Настенька это понимает, поэтому, когда подъезжаем к дому одной из Олькиных подружек, намеревается сбежать под шумок, но не тут -то было.

– Настя, куда собралась? – торможу её, стоит ей только навострить лыжи.

– Ну-у, я …, – вытаращив свои глазищи, растерянно замирает она, видимо, надеясь, что при всех не стану настаивать. Но не на того напала.

– Садись, я тебя отвезу, у меня с твоим отчимом все равно скоро встреча, – вру, заметив недоуменный взгляд Ольки.

– Да не стоит, Сергей… Эльдарович, я сейчас от Ани такси вызову и…

– Сядь! – безапелляционно прерываю её лепет. Она бледнеет, словно я ей хорошую затрещину отвесил, но возразить не хватает смелости. Махнув подружкам на прощание, усаживается обратно. Оля неловко ей улыбается, извиняясь за моё поведение, на что Настя тоже выдавливает жалкое подобие улыбки и тут же отворачивается к окну, не выдержав Олькин взгляд, наверняка, как и всегда, почувствовав себя конченной тварью.