Глава 9

«Что бы про тебя ни думали другие, это все равно, все равно, все равно!»

               К. Макколоу «Поющие в терновнике»

Господи, пусть это все поскорее закончиться! – крутится в голове на репите.

Смотрю на Долгова, распекающего Ольку на чем свет, и меня начинает тошнить с еще большей силой.

Не знаю, то ли перенервничала, то ли из-за бомжей тех в обезьяннике, то ли от одной мысли о предстоящих разборках.

 Голова кружится, а в горле стоит мерзкий ком из слез, горечи и дурноты. Меня все еще трясет после Долговского припадка, и выяснять с ним отношения я просто-напросто не в состоянии. Да и не хочу, если честно.

Слишком больно. Даже видеть его невыносимо. А уж после того, как он протащил меня по всему КПЗ за волосы и шарахнул об угол стола, и подавно.

До сих пор шок. Что это вообще было? Хоть бы в ситуации разобрался для начала, а потом срывал на мне зло. Я даже не пила практически. После бокала шампанского сразу начало тошнить. А к мужикам этим и вовсе никакого отношения не имею. Но ему разве это интересно?

От обиды глаза обжигают слезы, но я изо всех сил стараюсь их сдержать, чувствуя разъяренный взгляд Долгова, который он то и дело бросает на меня через зеркало заднего вида.

Эта ярость… она другая, не похожая ни на одну из тех, что он обрушивал на меня. Она настолько сильная, что по коже пробегает озноб. Кажется, сам воздух заряжен чем-то звериным, не поддающимся контролю.

Наверное, должно быть страшно, но у меня внутри какое-то оцепенение. Я просто не хочу его ни видеть, ни слышать, ни что-либо объяснять ему. У меня на это просто нет сил.

Разговор с Ларисой глубоко ранил и опустошил меня, разделив мой мир на «до» и «после», доказав, что все мои надежды на будущее с Долговым, мечты, вера в нас –  наивные иллюзии, не имеющие ничего общего с реальностью. Я снова выдала желаемое за действительное: нарисовала мужчину не с натуры, а поддавшись фантазии, старательно стирая все сомнения и вопросы. Лариса же озвучила их все и дала на них ответ.

Ответ, который меня уничтожил. Не зря она все-таки привезла меня на кладбище. В чем – в чем, а в любви к драматизму ей не откажешь.

Надо признать, когда мы припарковались, я, как и Гридас, здорово напряглась, однако спасовать или позволить позвонить Сереже, не могла. Банально не позволяла гордость.

Я должна была быть с этой женщиной на равных! Поэтому, преодолевая страх, волнение и стыд, молча, шла за ней по тающему снегу к одной из могил.

Увидев памятник в виде улыбающегося малыша, внутри все оборвалось. Я замерла и тяжело сглотнула, прочитав:

"Ванечка Долгов

1977 – 1978 "

Эпитафии не было, но я и так знала, что это Сережина неутихающая боль.

– Ты не обязана здесь находиться и слушать ее. Пусть решает вопрос со своим мужем, – шепнул Гридас, остановившись у меня за спиной. И он был бы прав, если бы мы с Ларисой не знали друг друга, и я вероломно не изображала перед ней дружелюбие и милую подружку ее дочери. Поэтому, покачав головой, прошу его немного отойти и дать нам возможность поговорить с глазу на глаз. Гридас, естественно, недоволен, но выполняет мою просьбу. Я же подхожу к Ларисе.

Несколько мучительно – долгих, напряженных минут мы смотрим на могилку. Меня знобит и потряхивает от волнения, но впившись ногтями в ладони, стараюсь не показывать его.

– Не стыдно тебе? – наконец, нарушает Лариса звенящую тишину.

 Она продолжает смотреть прямо перед собой и слава богу. Не уверена, что смогла бы выдержать ее взгляд. Мне действительно стыдно и совестно.

Воспитанной, правильной девочке внутри меня отчаянно хочется оправдаться. Но я вовремя напоминаю себе, что правильной девочки давно нет, зато есть та, которая полюбила чужого мужчину и больше всего на свете желает присвоить его себе. Так что лицемерить и пытаться быть хорошенькой уже несколько поздновато.

– Даже, если и стыдно, что с того? – собравшись с силами, поворачиваюсь к жене Долгова. И сложив руки на груди, приподнимаю бровь в ожидании ответа.

Лариса переводит на меня взгляд. С холодной усмешкой оглядывает с ног до головы и качает головой.

Пожалуй, соглашусь, это нелепо, когда ты вся такая аккуратненькая с иголочки: в шикарной шубе из соболя, бриллиантах, с идеальной прической и мейком, а любовница твоего мужа – соплячка в велюровом, спортивном костюме цвета «барби», в полушубке из серебристого песца и с кучей косичек по всей голове.

Смущает ли меня такой расклад? Немного. Но я тут же вспоминаю, что мне девятнадцать и я могу позволить себе и цвет «барби», и афрокосы, и даже ирокез. Если бы Долгова так волновал мой далекий от классики стиль, то подыскал бы себе женщину по возрасту.

– Да уж, от кого – от кого, а от тебя я такой испорченности не ожидала, – резюмирует меж тем Лариса, окатив меня презрением, от которого кровь с размаху бьет в лицо, а в груди начинает нестерпимо гореть.

 Все внутри меня кричит: «Нет, я не такая! Я не испорченная. Он меня обманул, а я полюбила. Я просто его полюбила! И ничего не смогла с этой любовью сделать.» Однако, я тут же обрываю сей крик, понимая, что этой женщине нет дела до моей боли, у нее она своя, и сейчас она щедро поливала меня ей.

– Все-таки правду говорят: в тихом омуте черти водятся…

– Если ты позвала меня сюда, чтобы высказать все, что обо мне думаешь, то можешь не трудиться. Я догадываюсь.

– Вот уж вряд ли, – парирует Лариса с высокомерным смешком. – Но ты права, это не важно. В конце концов, если бы я тратила время на каждую побл*душку моего мужа, то боюсь, вся моя жизнь прошла бы в гастролях.

– Да. Вот только я – не каждая, – растянув губы в приторной улыбочке, цежу сквозь зубы, прекрасно понимая, в какое русло она пытается направить разговор.

– Неужели? И чем же ты отличаешься, если не секрет? Поведай мне эту наверняка романтичную, душещипательную историю, – ехидно уточняет она, точно так же сладко скалясь, вызывая у меня злость.

– Ну, хотя бы тем, что ты тратишь на меня время, – поясняю любезно, на что Лариса разражается негромким смехом.

– Что ж, это аргумент, -кивает она снисходительно. – Но не обольщайся, я здесь вовсе не потому, что вижу в тебе какую-то угрозу своему браку или воспринимаю тебя всерьез. Ты просто глупенькая, влюбленная дурочка, которую красиво гуляет прожженный мужик, умеющий сладко дуть в уши.

– Ну, я-то может и влюбленная дурочка, а ты – просто дура. Тебе ведь даже в уши не дуют, но ты все равно терпишь каждую из его бл*дей, – бью в ответ и попадаю в цель. С Ларисы на мгновение слетает маска снисходительной стервы: она бледнеет, поджимая дрожащие губы, но тут же снова растягивает их в неестественной улыбке.

– А разве ты не терпишь?

Вскидываю недоуменно бровь, Лариса же, ухмыльнувшись, поясняет:

– У вас –  у любовниц есть такая глуповатая, привычка – самонадеянно считать, что это жене изменяют, а вам нет. Но правда такова, что как он с тобой изменяет мне, точно так же со мной он изменяет тебе.

Наверное, на моем лице отразились все мои страхи и сомнения, сдавившие меня изнутри плотным, огненным кольцом, потому что Лариса с довольным смешком осведомилась:

– Ты ведь не думала, что все эти полгода он спит в отдельной комнате, а я смиренно жду, когда же до меня дойдет очередь?

Стыдно признавать, но да, именно так я и думала, и сейчас понимала, насколько это всё не выдерживает никакой критики. Однако я продолжаю отчаянно цепляться за свои наивные надежды, за свою веру в Долгова, в его любовь, в нас, упрямо повторяя:

«Он бы так не поступил со мной, не предал! Он меня любит. Я знаю, что любит, чувствую! Так не врут. Не врут!»

– Понимаю, тебе сложно это принять. В твоем возрасте проще поверить в непорочное зачатие, чем в то, что ты – не более, чем свежие впечатления, но увы…

Она еще что-то говорит, а передо мной, будто весь мир замирает и мое сердце вместе с ним. Смотрю на ее ладонь, поглаживающую живот, и не могу вздохнуть, перед глазами темнеет.

Не может быть, просто не может быть!

Пошатнувшись, хватаюсь дрожащими пальцами за ледяную оградку и, тяжело сглотнув, неимоверным усилием воли, преодолеваю вдруг накатившую дурноту.

– То есть, хочешь сказать, что беременна? – поднимаю взгляд с живота на самодовольное лицо. Перед глазами пляшут разноцветные мушки, но я стараюсь не подавать виду, что мне не хорошо.

– Ничего я тебе, Настенька, сказать не хочу, – как в дешевой мелодраме, с ласковой ехидцей отзывается Лариса. –  Но раз уж ты спросила, то да: у нас в семье ожидается прибавление.

То с каким победоносным видом она это выдает, вызывает у меня желание преодолеть разделяющие нас три шага и сделать, что угодно, лишь бы стереть эту противную, хвастливую гримасу, но я просто сжимаю оградку с такой силой, что пальцы немеют.

– И ты думаешь, я поверю? – уточняю с усмешкой, словно услышала несусветную чушь. Это, конечно же, блеф, но мне ничего иного не остается. Я лучше умру, чем покажу свои сомнения и страхи. Лариса же продолжает их упорно разжигать в моей душе.

– Мне абсолютно все равно, дорогуша, во что ты поверишь, а во что – нет. Я с тобой разговариваю по одной – единственной причине. И это причина – моя дочь. Не будь ты с ней близка, я бы даже не обратила внимание, с кем мой муж в очередной раз взбадривает чувства. Сегодня ты, завтра другая… И что теперь, за каждой из вас гонятся что ли?

– Ну, как вариант, можешь попробовать поискать в себе капельку самоуважения и уйти от мужчины, который тебя не ценит и ни во что не ставит.

– Да что ты говоришь?! Спасибо, конечно, но я как-нибудь разберусь без советов маленькой побл*душки на вторых ролях, – цедит она с улыбкой, однако, красные пятна на щеках выдают ее злость и бешенство. Видимо, не слабо ее так задело. Меня это радует, а потому «побл*душка на вторых ролях» звучит не так обидно, хоть и отдается жжением где-то в желудке.

– Да разбирайся ради бога, от меня ты чего хочешь? Может, уже перейдешь к сути или так и будем обмениваться любезностями? Если расчет был на то, чтобы впечатлить меня своей беременность, то мимо кассы, мне пофиг. Сообщи лучше новость мужу, может, его впечатлит, – вру. Отчаянно вру. Все у меня внутри болит от одной мысли, что Долгов спал с ней в перерывах между нашими встречами.

– Сообщу, не волнуйся, – продолжает она меж тем. – А суть в том, что хоть ты ничем особым не отличаешься от предыдущих его бл*дей, и вряд ли задержишься надолго, я все же не могу так рисковать, и позволить, чтобы моя дочь разочаровалась в отце. Ни он, ни уж тем более ты не стоишь ни единой ее слезинки! Поэтому слушай сюда и слушай внимательно. Повторять я не стану! Если в течение следующей недели ты не разорвешь все отношения с моим мужем, я расскажу о вашей связи твоему отчиму. Вряд ли он тебя по головке погладит за то, что бросаешь тень на его репутацию. У него и так очень шаткая позиция в крае, а если еще разразится скандал на почве того, что его падчерица уводит мужика из семьи… Ууу… Боюсь, сложно будет отмыться от той грязи и возмущений, что польется на вас. Ты, наверное, не в курсе, но в таких ситуациях винят всегда женщин. Да, несправедливо, но так многим проще оправдывать таких же козлов рядом с собой.

– Это всё? -тяжело сглотнув, холодно осведомляюсь, преодолевая внутреннюю дрожь. Угроза серьезная. Папа Гриша наверняка отреагирует очень жестко. Но я бы просто позвонила Долгову и сбежала, не будь у меня сомнений в его верности.

– На случай, если ты настолько глупа, что веришь в силу вашей неземной любви с моим мужем и скорый развод, который он обещает каждой своей дурочке, – словно прочитав мои мысли, добавляет Лариса и достает из кармана подозрительный пузырек. – Предупреждаю, в один из дней кто-нибудь случайно плеснет из такого же пузырька тебе в лицо, и ты останешься без своей прелестной мордашки. Мой муженек, конечно же, пожалеет тебя – бедняжку, и наверняка оплатит пластическую операцию, но будь уверена, в тот же месяц забудет дорогу к тебе. Мужчины – потребители, девочка, а мой муж в особенности. Единственное, что для него имеет значение – это его дети. Собственно, я привела тебя сюда для того, чтобы ты понимала, пережив огромную утрату в юности, мой муж никогда не оставит своего ребенка и не станет воскресным папой. Так что решай: либо ты обрываешь все связи с ним, в том числе уволишь его охранника и спокойно доучишься год, а после уедешь в университет подальше от моей дочери, либо тебе придется провести кучу времени в больнице и не факт, что тебе помогут.

– Думаешь, до меня так легко добраться? Напоминаю, если ты забыла, я не какая-то девочка с улицы, которую ты можешь запугать. Мой отчим – губернатор края и генерал авиации.

– Да, – соглашается она с видом добродушной тетушки, и я понимаю, что у нее в рукаве есть еще какой-то козырь, который она тут же выкладывает, – но вот твой отец, кажется, обычный художник-мультипликатор.

Я холодею, понимая, на что она будет давить, и не ошибаюсь.

– Не хотелось бы впутывать невинных людей, но, если дело касается спокойствия моей дочери, я любого порву на кусочки. Так что побереги своего папу и его семью, если себя не жалко.

– Только посмей приблизиться к ним, и на кусочки тебя порвет твой собственный муж!

– Кстати, об этом! Попробуй ему сказать, и я тут же приведу все свои угрозы в действие. У меня рядом с мужем есть свои люди, и давно все готово, касательно тебя. Нужно будет только щелкнуть пальцами. Надеюсь, я достаточно ясно выразилась?

– Предельно, – цежу сквозь зубы, понимая, что она загнала меня в угол.

– Что ж, прекрасно, – скалиться она, тоже все прекрасно понимая. – Мой тебе совет, не будь наивной дурой. Нет никакого смысла жертвовать своим здоровьем и создавать проблемы семье ради мужика, который просто наслаждается твоей юностью.

У меня вырывается обессиленный смешок.

– Спасибо, конечно, но я как-нибудь разберусь без советов жалкой терпилы, даже, если она на первых ролях, – возвращаю Долговской жене ее же ответ, стирая с ее губ победную ухмылочку.

– Не зарывайся, а то я могу не сдержаться и вылить этот флакончик прямо сейчас, – предупреждает она и уходит, бросив напоследок. – У тебя неделя, а от Гридаса избавься сегодня же.

Оставшись одна, едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на все кладбище. Смотрю сквозь слезы на памятник Ванечки и не знаю, что мне делать. Мне очень больно. Каждое оскорбление и насмешка над моими наивными надеждами, и мечтами оседает у меня внутри свинцовой, удушливой тяжестью.

Я хочу верить Долгову, хочу верить своему глупому сердцу, шепчущему, что все, что между нами было – правда, но… этого слишком мало против доводов рассудка и Ларисы.

С кладбища Гридас уводит меня заледеневшую и опустошенную.

Боясь, что что-то может случится с папой, я в тот же день прошу маму уволить моего нелюдимого охранника, мысленно прося у него прощение. Мама довольна, как никогда. Поняв, что, если я выдала Долговского человека, значит – это все. На радостях она даже поцеловала меня, заверяя, что я – умница и поступила правильно. Она говорила почти все то же самое, что и Лариса, а я… Я заживо сгорала в огне сомнений, страха и безысходности. Металась, как зверь в клетке, не зная, во что мне верить, и едва на стены ни лезла, понимая, что если Лариса и правда беременна, то это конец. Я не смогу быть с Долговым, зная, что ничего для него не значу.

Всю неделю я прожила в агонии, изводя себя предположениями. Меня кидало из стороны в сторону: один день я думала, что Лариса просто выдумала беременность, чтобы как-то повлиять на меня, а в другой – понимала, что в это смешно и глупо. Долгову я не звонила из страха за отца, да и знала, что по приезде, он сам найдет возможность встретиться со мной и поговорить, а там уж я все пойму, почувствую. Так мне казалось. А потом Олька выздоровела и по секрету сообщила, что у нее возможно будет братик или сестричка. В тот момент мой мир раскололся на части.

Одно дело врать любовнице мужа, но другое – использовать в своих ненормальных играх дочь. Даже моя мама вряд ли до такого бы доумилась.

Сомнений больше не было, казалось, что-то во мне умерло. Внутри поселилась какая-то холодная пустота и разочарование. Я будто оцепенела.

 Весь вечер я смотрела в одну точку. Сама не знаю, зачем и как согласилась пойти в клуб. Мне было все равно, где я, с кем и что происходит. Только в обезьяннике меня ненадолго вывела из этого состояния ярость Долгова, но пока ехали, я снова постепенно цепенела.

Очнулась я только, когда Сережа высадил Олю у дома сестры.

– Иди, отсыпайся, матери позвони, скажи, что все нормально. Про этот дурдом ни слова! Не надо ей волноваться и расстраиваться лишний раз, – наказывает он, а у меня невольно вырывается шокированный смешок.

Так он, оказывается, все знает про ее беременность. О, боже, какая же я дура!

Оля прощается со мной взмахом руки, киваю на автомате и сглотнув слезы, откидываюсь на сиденье, умоляя взбесившийся желудок успокоится.

– Останови здесь, я выйду! – требую, как только выезжаем за ворота. Находиться с Долговым в одном пространстве не могу просто физически. Но он, не обращая на меня никакого внимания, продолжает вести машину. Сворачивает с дороги в поселок и едет куда-то вглубь леса, что меня по-настоящему пугает. Тошнота усиливается, и становится совсем невмоготу.

– Останови! -кричу, хватаясь за ручку двери и едва не вываливаюсь из машины.

– Ты че творишь, дура?! – орет Долгов, резко ударив по тормозам.

 У меня темнеет в глазах. Наошупь выскакиваю из машины и, поскользнувшись на талом снегу, падаю на колени. Долгов тут же выбегает следом и подхватывает меня под руки.

– Не трогай!

– Заткнись!

– Уйди, пожалуйс…– не успеваю договорить, как меня начинает выворачивать прямо ему на кроссовки.

– П*здец! – выплевывает он, отскочив.

А я, захлебываясь слезами и новыми спазмами, кое -как забегаю за ближайшее дерево, где меня полощет так, что я едва держусь на ногах. И, наверное, упала бы в собственную рвоту, если бы Долгов не удерживал меня, собрав мои волосы в кулак.

– У-уйди, – выдавливаю из себя в перерывах между приступами, плача от стыда. Мне так плохо, что кажется еще чуть-чуть и я умру под этим чертовым деревом. Особенно, когда Долгов начинает распекать меня.

– Да угомонись ты! Стесняется она, бл*дь. Лучше бы стеснялась нажираться, как слепая лошадь. Ты че, меры что ли вообще не знаешь?!

Он все говорит и говорит, но я, к счастью, не слышу, меня трясет, как припадочную. Долгов умывает меня, заставляет выпить чуть ли не полбутылки воды, а после усаживает в машину.

Пока он приводит себя в порядок, я немного прихожу в чувство и, стоит только Долгову сесть в машину, прошу, хрипя, как курильщица со стажем:

– Отвези меня домой.

– Я отвезу тебя на квартиру к моей матери. Отоспишься и поговорим, – не глядя в мою сторону, отзывается он непререкаемым тоном.

– Я не пьяная и… Говорить нам с тобой не о чем, – шепчу, преодолевая страх и вспыхнувшие вдруг сомнения.

– И что это, мать твою, значит? – резко поворачивается он ко мне, обжигая все тем же взбешенным взглядом.

Несколько долгих секунд смотрю ему в глаза, а потом все же собираюсь с духом и едва слышно произношу:

– Я больше не хочу продолжать наши отношения. Давай расстанемся.

Не знаю, чего я ожидала в ответ, но уж точно не того, что Долгов закатит глаза и с издевательской насмешкой бросит:

– Угу. Че ещё скажешь? Давай, жги. Только в темпе и без вот этих твоих вы*бонов.

– Думаешь, я шучу?

– Думаю, ты в конец охерела! – припечатывает он с такой злостью, что у меня внутри все обрывается, особенно, когда Долгов начинает повышать голос. – Твой тупой детский сад у меня уже поперек горла стоит! Ты вообще свою голову собираешься включать?! Или она у тебя только для того, чтобы в нее нажираться, как свинья?

– Не ори на меня!

– Да тебя убивать надо, а не орать! Сказал же тебе – дуре бестолковой: позвони, обсудим, если какие-то проблемы. Но нет! Тебе же надо свой дебильный, невменяемый характер демонстрировать. Ну, продемонстрировала ты его и что дальше?

Он прожигает меня диким взглядом, под которым все тело парализует, и я не могу выдавить ни звука. Долгова это бесит, и он с еще большей силой начинает давить своей яростью.

– Че ты сидишь, глазенками хлопаешь, идиотка? Что дальше, я тебя спрашиваю?!

– Прекрати меня оскорблять! Я ничего не демонстрировала! – цежу, стуча зубами от накатывающего волнами страха. – Я просто…

– Что «просто»? Что, мать твою, «просто»?! Ты теперь, как предлагаешь мне тебе безопасность обеспечивать? Не демонстрировала она… – озверев, перестает он себя контролировать. – Все нервы вымотала, гадина! Будто специально все делаешь. Че вот это, бл*дь, такое? Еще короче найти не могла? -задирает он на мне юбку до трусов.

– Не трогай меня! Тебе-то что?! В чем хочу – в том и хожу! – огрызаюсь, отталкивая его руки, хотя моя система безопасности во всю глотку воет: «Не провоцируй, не накаляй!». И не зря: Долгов, будто срывается с цепи.

– Я тебя щас раком поставлю и оттарабаню во все дыры так, что ходить ты больше не сможешь, посмотрим тогда на твои хотелки! Хотя… ты – еще та ебл*вая сука. Может, и понравиться, – усмехается он похабно, смиряя меня таким взглядом, что от шока и унижения теряется дар речи.

Смотрю на него во все глаза, и лицо моментально начинает гореть, стоит только вспомнить все, что я позволяла с собой делать. Однако, мне впервые становится стыдно и не по себе, а еще очень-очень больно от того, что он вот так, не моргнув глазом, все опошлил.

– Ну, ты и скотина! – выплевываю, не скрывая презрения. – Что, настолько не уверен в себе, что ревнуешь к каждому столбу?

Долгова мои попытки уколоть ничуть не задевают. Напротив, кажется, веселят.

– В себе -то я, как раз- таки, уверен, а вот в тебе… Хрен знает, что в твою дурную, закомплексованную голову взбредет. Тебе же много не надо: улыбнулся первый встречный, и ты уже готова встать на колени, и отсасывать. А если уж напьешься, то и вовсе – предлагать себя женатому мужику.

Мог ли он ударить меня сильнее?

Вот уж вряд ли. Так безжалостно проехаться по самым больным местам – так умеют только самые близкие. Только те, кому доверял больше всего, с кем не боялся быть настоящим, искренним.

И я не боялась, я открыла ему всю себя, доверилась. Доверилась настолько, что казалось, даже если весь мир осудит меня, он – никогда. А оказалось, он же первым и осудил, унизив, и высмеяв мои чувства к нему.

Сглатываю острый ком, и усмехнувшись сквозь слезы, просто киваю. С таким отношением уже даже неважно беременна Лариса или нет.

– Ну, и долго ты молчать собираешься? Думаешь, я буду постоянно что ли за тобой бегать и терпеть твои психи? –  немного успокоившись, нарушает он звенящую тишину, а на меня такая злость накатывает, что хочется сделать ему так же больно, как он мне, поэтому, наплевав на последствия, сжигаю все мосты:

– Да мне вообще плевать, что ты будешь делать! Я тебе уже все сказала. Просто отвяжись от меня! Я не собираюсь больше тратить свое время и нервы ради парочки трахов в месяц. Да, секс у нас классный и я подсела на него, на всю эту запретную фигню, но сейчас уже все не так. Меня это больше не прикалывает, я не хочу и…  не люблю тебя. Ты мне больше не нужен.

Закончив свой спич, меня трясет, как в лихорадке. Внутри все горит и слезы жгут глаза, ощущение, будто я сама себя сломала. Долгов же втягивает с шумом воздух и начинает тихо смеяться.

– О, как! – резюмирует он с улыбкой. -И не любит она, и не хочет, и не нужен. Надо же, как тебе -бедолаге Ларка мозги промыла.  Ну, ладно, – кивает он, будто сам себе, – пусть будет по-твоему, Настюш. Мне тоже трусливая баба, которая верит всем, кроме меня, на х*й не нужна.

Это очень больно и обидно. Долгов заводит машину, а на меня от понимания, что он сейчас высадит меня на остановке, уедет и больше не вернется, накатывает какое-то отчаяние и страх. Смахиваю украдкой слезы и, не в силах больше держать в себе, признаюсь:

– Она сказала, что беременна, и Оля подтвердила.

Долгов, закурив, хмыкает и, сконцентрировав внимание на дороге, начинает разворачивать машину.

– Ты что, ничего не скажешь? -спрашиваю, когда мы выезжаем из леса.

– А что сказать? Везет мне на дур, – пожимает Сережа плечами с веселой усмешкой.

– То есть ты с ней не спал?

– Не знаю, ты скажи, тебе же лучше знать.

–Т ы издеваешься? – взвившись, повышаю голос.

– Ну, а что мне еще делать? Ты же все равно, вроде как, не любишь, и устала, и не нужен я тебе. Так к чему эти расспросы? – припарковавшись у остановки, поворачивается он ко мне вполоборота, и смотрит своими синими – пресиними глазами так устало, что у меня внутри все начинает ныть.

– Ты же знаешь, почему я это сказала, – признаюсь шепотом. Серёжа тяжело вздыхает и переводит взгляд с меня на дорогу. Несколько секунд он молча смотрит перед собой, а потом лишенным эмоций голосом заключает:

– Иди уже, Насть. Говорить и в самом деле не о чем. Не получается у нас с тобой.

Мне хочется что-то возразить, но слезы душат. Преодолевая нестерпимое желание, прикоснуться к покоящейся на коробке передач руке, берусь за ручку двери и не решаюсь открыть, зная, что назад пути не будет.

– Ты даже не сделал над собой усилие что-либо объяснить. Тебе вообще все равно? – захлебнувшись отчаянием бросаю напоследок, сама не зная, зачем. В ответ же получаю до озноба холодное:

– А ты сделала над собой усилие выслушать меня до того, как принимать свои идиотские решения?

Возразить мне нечего, но и уйти не хватает сил. Я уже не знаю, во что я верю и кому. Мне просто страшно и горько. Однако, встречаясь с ледяным взглядом Долгова, собираю остатки своей гордости и выхожу из машины.

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза. Я мысленно умоляю его остановить меня, убедить, соврать, да что угодно, но Сережа ни произносит ни звука, просто протягивает руку и захлопывает перед моим носом дверь. Этот хлопок отдается у меня в груди выстрелом.

Долгов уезжает, а я смотрю ему вслед сквозь пелену слез, и чувство, будто истекаю кровью. Когда его машина скрывается за поворотом, внутри у меня поселяется пустота и кажется, словно все вокруг теряет свой смысл.

Обессиленно опускаюсь на лавку, и меня прорывает. Уткнувшись в дрожащие ладони, плачу навзрыд. Я не знаю, о чем я желаю больше всего и от чего мне так невыносимо больно. Просто чувствую, что все неправильно, и что я не готова к тому, что в моей жизни больше не будет Долгова.

На остановке я просидела до тех пор, пока какая-то женщина не спросила, нужна ли мне помощь. От ее участия стало настолько не по себе, что, пробормотав слова благодарности, я поспешила уйти. Однако каждый шаг давался мне через силу и тупую, ноющую боль, ибо я все еще глупо и совершенно иррационально надеялась, что Серёжа вернется за мной.

На повороте, за которым остановка исчезает из виду, стою в буквальном смысле до посинения, продрогнув так, что зуб на зуб не попадает. Пронизывающий мартовский ветер обжигает мои влажные от слез щеки, стягивая кожу до зуда. Желудок сводит от голода и пустоты, а ступни, упакованные в сапоги- чулки на высоком каблуке, пульсируют от усталости. Мне очень плохо, но все это – ничто в сравнении с тем, что творится у меня внутри от понимания, что Долгов не вернется.

Дрожа всем телом и захлебываясь слезами, бегу домой, не разбирая дороги. Мама, естественно, в шоке от моего затрапезного вида и новости, что охрана в КПЗ. Начинаются расспросы и ругань, от которых я просто-напросто отмахиваюсь и иду к себе в комнату. Состояние такое, что хочется лечь и умереть: меня жутко знобит, голова тяжелая от слез и бессонной ночи, а в душе происходит что-то невообразимое.

Кое-как стянув заледеневшими пальцами пропахшие рвотой и клубом вещи, встаю под горячий душ, точнее – сажусь, и уткнувшись лицом в колени, снова плачу, прокручивая в голове наш с Долговым разговор.

Это его насмешливое «ебл*вая сука» горит у меня внутри неутихающей болью. Я не понимаю. Просто не понимаю, зачем он так.

 Неужели, пока я романтизировала каждое его прикосновение, он все видел в таком гадком, похабном свете, словно я – не более, чем на все согласная, текущая от любого намека, шлюшка?

Но разве это так?

Да, мне нравилось все, что он со мной делал, и я не скрывала, просила еще, позволяла зайти дальше, даже, если сгорала от смущения. Я все ему позволяла и получала от этого удовольствие, но только лишь потому, что это был он, именно ОН. Секс, как таковой, мне был не нужен. Всё, чего я хотела – это Долгов во всех его проявлениях: в разговоре, в молчании, в сексе, в быту… да во всем, что бы он ни делал! Потому что любила. Я, черт побери, просто его любила!

И, если любить мужчину, хотеть его, отдаваться ему и наслаждаться этим – значит быть «ебл*вой сукой». Ну, значит, я такая! ТАКАЯ! – кричу про себя, сама, не зная, кому пытаюсь, что доказать. Разумом понимаю, что мне нечего стыдиться, но вспоминаю кривую усмешку Долгова и задыхаюсь от унижения.

Что ж, наверное, самое время усвоить, наконец, урок и запомнить, что быть искренней в своих чувствах к мужчине – значит вручить ему заряженное ружье, из которого он непременно при случае тебя застрелит.

Весь день, а затем и ночь я лежу, сверля потолок пустым взглядом. Во мне, словно в первичном хаосе, бурлит сумасшедшая смесь эмоций. От злости и боли, до тоски и сожаления.

Попытки разобраться в ситуации, увы, ни к чему не приводят, кроме слез. Только к утру внутри потихонечку утихает шторм, трансформируясь в тянущую сквозняком обиду и глупенькую, малодушную надежду, что Серёжа успокоится и обязательно приедет нормально поговорить. Ведь все это не может вот так глупо оборваться двумя фразами. Ведь не может?

Однако проходит пять дней, а от Долгова ни единой попытки связаться. Я же едва на стены не лезу, сходя с ума от предположений.

Снова и снова я анализирую ситуацию. Могла ли Лариса выдумать эту гребанную беременность, и если она ее выдумала, почему Серёжа до сих пор молчит?

 Согласна, я поступила глупо. Не стоило вестись на угрозы и идти на поводу эмоций. Нужно было, прежде всего, позвонить Долгову. Даже, если он меня обманывал все это время и спал со своей женой, шила в мешке не утаишь, да и дата его развода у нас давно обговорена. Но мне не хватило рассудительности и выдержки, чтобы не принимать поспешных решений. И я очень сильно жалею об этом. По крайней мере, обезопасила бы папу. Теперь же неизвестно, откуда ждать удар и что вообще думать.

– Может, задуматься о том, что мужики тоже люди. И их так же, как и нас, очень сильно задевает недоверие, недомолвки и надуманные подозрения? – предложила Лиза, когда, не выдержав метаний в одиночку, я позвонила ей и в общих чертах описала ситуацию.

– Разве я на пустом месте взяла эти сомнения? – сразу же сработал у меня защитный механизм.

– Нет, Насть, не на пустом. Понятно, что очень сложно доверять мужчине, который начал отношения с обмана. Но, если уж ты решилась на эти отношения, ты должна четко понимать, чего ты хочешь, а ты, похоже, запуталась сама в себе.

– Я не запуталась. Я просто четко понимаю, чего я НЕ хочу, – продолжаю обороняться, не в силах принять, что совершила очередную ошибку.

– И чего же? – спрашивает меж тем тетя.

– Снова быть обманутой и преданной, – признаюсь тихо.

– Девочка моя, никто не хочет быть обманутой и преданной, но, если зацикливаться на этом, то никаких отношений не получится.

– А как не зацикливаться? Приехала его жена и сказала, что беременна! Я должна была это проигнорировать?

– А ты думала, она тебе мужика, с которым она двадцать лет прожила, вручит без боя и пожелает «совет да любовь»?

– О, Господи! Но это же глупо, правда все равно вскроется. Какой смысл? – вырывается у меня обессиленный смешок.

– Глупая, Настька, у нас здесь только ты. Правда -то, конечно, вскроется, но смысл в том, что пока это произойдет, ты вытреплешь мужику все нервы и он поймет, что с тобой каши не сваришь: ты – не тыл, не поддержка и даже не удовольствие, а просто огромная, истеричная проблема на его голову. Станет ли он ради проблемы рушить свою семью? Вот уж не думаю. Знаю, ты боишься остаться дурой. Но по итогу-то все равно остаешься в дураках, поскольку не знаешь, чего хочешь и не понимаешь, что есть время бороться за себя в отношениях, а есть время –  бороться за эти самые отношения. Подумай над этим, определись, что тебе нужно и тогда действуй. Хотя мое мнение ты знаешь: не для того ягодку растили, чтобы ты вот так мучилась и переживала. Твои сомнения, Настюш, абсолютно нормальны: когда в отношениях не двое, а трое – это всегда борьба с собой, с сомнениями, с ревностью. А все, что я тебе сказала не приходит с рождения. Это опыт, набитые шишки, ошибки… С возрастом многое понимаешь: иногда жалеешь, что что-то упустил, иногда, что не бросил гораздо раньше, а иногда просто понимаешь, что все к лучшему. Вполне вероятно, что то, как ты сейчас воспринимаешь ситуацию – твое подсознательное стремление вырваться из этих запутанных отношений. Подумай и об этом тоже.

– Подумаю, – обещаю с улыбкой, чувствуя, как на душе становится хоть чуть-чуть, но легче.

Наверное, давно надо было позвонить Лизе, но я все время боялась, что, переживая за меня, она расскажет обо всем маме. Теперь же не сомневалась, что тетя не станет вмешиваться, хотя бы потому, что считает меня достаточно взрослой, чтобы самой принимать решения относительно своей личной жизни.

Конечно, она не знает многих нюансов. Возможно, если бы была в курсе, что Долгов – конкурент папы Гриши и отец Ольки, все было бы по-другому, но на мое счастье, мама очень скрытная, когда дело касается репутации нашей семьи, поэтому все грязные тайны хранит в себе, как в сейфе.

Следующие пару дней проходят в размышлениях, тоске и слезах. Сережа так и не выходит на связь, а я убеждаюсь, что дура.

Лиза права, поставив себя выше нас, я снова погрузилась с головой в свои переживания и проблемы, забыв, что у Долгова они тоже есть: что ему сейчас непросто и приходиться разрываться между мной, семьей и бизнесом; что все против него, и я, как оказалось, тоже. От этого становится до слез паршиво. Не такой я себя представляла по отношению к любимому мужчине, совершенно не такой…

 Впрочем, абсолютно всё не так, как мне рисовалось в моих мечтах. В них я не засыпала в слезах, перебирая фотографии и вспоминая наши самые прекрасные моменты, не ловила любой намек на его имя, отчаянно нуждаясь хотя бы в нем.

Я так скучала по Долгову, что доходила до каких-то совершенно невменяемых вещей. Как, например, покупка его парфюма. Словно чокнутая фанатичка я поехала в парфюмерный магазин и, не взирая на головокружение и тошноту, нашла-таки тот самый флакон, а потом всю дорогу до дома дышала родным ароматом, как астматик небулайзером.

Цитрусы, имбирь, что-то древесное и свежее. Эдакое энергичное, бодрое комбо с маленькой толикой сладости и теплоты. Аромат невероятно подходил Долгову, и на его коже звучал и раскрывался красивее, чем на моей пижаме.

Наверное, узнай он, что я засыпаю в обнимку с его одеколоном, покрутил бы мне у виска и долго смеялся. Но вот такая я помешанная на нем дурочка.

В один из вечеров, когда мама соизволила, наконец, вернуть мне телефон, убедившись, что шашням с Долговым пришел конец, я не выдержала и, наплевав на гордость и точившую меня обиду, решила позвонить первой.

В конце концов, я начала этот сыр-бор, мне и разгребать. Возможно, именно этого Серёжа и ждет от меня. Приободренная такими выводами, с колотящимся сердцем набираю дрожащими пальцами выученный наизусть номер и, закусив от волнения губу, слушаю длинные гудки.

Когда они сходят на нет, уговариваю себя не паниковать. Возможно, Долгов в душе, в спортзале, на встрече, да мало ли чем он там занят. Освободиться и обязательно перезвонит.

Однако спустя два часа, за которые я успеваю измерить шагами комнату вдоль и поперек, мой телефон по-прежнему молчит.

В этот раз мне требуется вся моя воля, чтобы пересилить себя и убедить, что Сережа просто еще не заглядывал в телефон, хотя это, конечно, из области фантастики, учитывая, что ему каждые пять минут кто-то звонит по делам.

Втянув с шумом воздух, нажимаю кнопку вызова и не дышу, но спустя три гудка, Долгов сбрасывает мой звонок, и у меня вместе с оборвавшимися гудками также все обрывается внутри. Теперь я отчетливо понимаю, что никто не ждал от меня никаких первых шагов, звонков и признания вины. Той злополучной ночью Долгов действительно поставил точку в наших отношениях.

Может, Лариса и в самом деле беременна, поэтому он решил не тянуть? – поднимают голову мои сомнения. Но я тут же напоминаю себе, что это писано на воде. И возможно, все дело в том, что я и правда, настолько достала своим недоверием и психами, что Долгов просто-напросто устал с ними бороться в одиночку. Но ведь можно было тогда взять трубку и сказать все это.

 С другой стороны, я ведь тоже отмалчивалась. Может, он так пытается меня проучить: показать, насколько это выводит из себя?

Я снова не знала, что думать и как поступить. Продолжать настойчиво звонить и искать встреч не хватало смелости, да и гордость не позволяла. В конце концов, я ведь дала понять, что признаю свою ошибку. Он взрослый мужчина вряд ли ему нужны мои слезные заверения в любви и ползания на коленях. Нет -так нет. Может, оно и к лучшему.

Вот только лучше не становилось. Я пыталась отвлечься, запрещала себе вспоминать, уйдя с головой в учебу и творчество. Как одержимая я штудировала учебники, даже, если приходилось перечитывать одну строчку по сто раз. Рисовала каждый вечер, осваивая новую технику, а после изматывала себя перед сном в бассейне, но все равно ночью неизменно погружалась в свой персональный ад из воспоминаний и нестерпимого желания позвонить, написать, а то и вовсе наведаться в гости. Меня разрывало на части от тоски. Я скучала по Долгову, мне так его не хватало, что уже даже становилось плевать на все обиды. Я готова была поверить во что угодно и сотню раз извиниться, лишь бы он был рядом.

Но окончательно мне снесло крышу во время ужина с девочками с курсов по английскому. Мы ожидали десерт, когда мимо нашего столика прошел солидный мужчина крепкого телосложения с такой же стрижкой, как у Долгова и похожей походкой. Позади него шла высокая блондинка. Поняв, что она с ним, меня, будто перемкнуло. Не соображая, что творю, я соскочила со своего места и поспешила за ними к выходу из ресторана.

– Серёжа! – кричу, выбежав на крыльцо.

Пара замирает возле подъехавшего внедорожника.

– Это вы мне? – обернувшись, недоуменно вскидывает бровь мужчина. Его спутница, прищурив свои густо-накрашенные глазенки, тут же окидывает меня оценивающим взглядом.

– И-извините! – выдавливаю из себя с облегчением и в то же время разочарованием. Кажется, я уже согласна увидеть его с другой женщиной, только бы увидеть.

В ресторан возвращаюсь выжатая, как лимон, и сразу же иду в туалет. За один миг я испытала такой калейдоскоп эмоций, что теперь не могла прийти в себя. Внутри все горело. Выносить эту пытку больше не было сил. Поэтому, забив на гордость и недавно полученные уроки, достала телефон и написала Долгову все, как есть:

«Пожалуйста, давай поговорим. Мне очень плохо, я не могу без тебя. Знаю, я повела себя глупо. Я – дура. Прости, пожалуйста. Ты мне очень нужен. Перезвони!»

Отправив сообщение, сажусь на крышку унитаза и напряженно жду. Перечитывая снова и снова свое послание, меня передергивает от стыда и унижения, но я не знаю, чем еще можно пробить эту стену, если даже моя искренность не в силах.

Долгов молчит. Не выдержав, набираю ему сама, но в ответ раздаются короткие гудки и так несколько раз, давая понять, что меня заблокировали.

Наверное, так больно мне еще никогда не было. Не зря, видимо, говорят, что равнодушие страшнее ненависти. А то, что Долгову все равно, я больше не сомневаюсь.

Если бы он что-то чувствовал, разве смог бы столько дней игнорировать? Да и чего ради? Холодная война вообще не в его характере. Значит, я все-таки была для него не более, чем развлечением. Лариса оказалась права: я – просто очередная, которую слили, как только стала надоедать.

Ночью снова вскрываю себе мозг, пытаясь осознать и принять то, что Долгов меня бросил. Мысль, что больше не будет наших сумасшедших встреч и всего того, что мы запланировали: что дом у океана так и останется несбывшейся мечтой, доводит меня до отчаяния. Оно встает колотым стеклом под закрытыми веками, и утром это отчетливо видно, стоит только взглянуть в зеркало.

Мама, естественно, не оставляет без внимания мой внешний вид и весь завтрак распекает меня за то, что я ни в чем не знаю меры: ни в любви, ни в еде, ни в учебе.

– Фанатизм в любых его проявлениях убивает в женщине всякую сексуальность и красоту, – поучает она, когда папа Гриша выходит из-за стола. –  Посмотри на себя: то любовь тебя закружила, не спала – не ела, дошла до ручки. Теперь страдаешь: жрешь, как не в себя, учишь днями и ночами. Под глазами синяки, вся отекшая… Ну, мера-то должна быть хоть какая-то. У тебя уже вон джинсы скоро по швам пойдут. Ты немножко-то следи!

Я молча киваю, отвечать что-то нет ни сил, ни желания. На меня волнами накатывает какая-то апатия и безразличие, поэтому я также без лишних слов соглашаюсь поехать в спа – центр и до вечера кочую с обертывания на массаж, с массажа в турецкий хамам, с хамама в джакузи.

Отчасти мне становится лучше. Я чувствую себя бодрее. Апатию сменяет злость, и ночь я провожу не в слезах, а в воображаемых диалогах с Долговым. Их суть сводится к тому, что я, гордая и красивая, говорю ему, просящему и слезливому, «Нет!»: нет, не скучаю; нет, не хочу; нет, не люблю, а он бедный сходит с ума от раскаяния.

Подпитав свою самооценку яркими картинами унижения этой сволочи, обещаю себе начать с понедельника новую жизнь. Жизнь, в которой больше нет места Долгову и мыслям о нем. Но, как говорится, хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

В понедельник, как только вхожу в колледж, ко мне подлетает Олька и с лету объявляет:

– Мой папа сошел с ума! Ты щас охренеешь, че он мне выдал в субботу.

 У меня сердце сразу же сбивается с привычного ритма и внутри все начинает дрожать. Олька же продолжает:

– Значит, у нас же одна из яхт пришвартована сейчас в Сен-Барте. Там папа в прошлом году купил бунгало с шикарным видом, и я планировала там отмечать день рождение. Сначала была бы тематическая вечеринка в одном из ресторанов, а следующие два дня на яхте, ну, и потом в самолете бы еще догульванили. Мы с мамой уже все обговорили с организаторами, и тут папа заявляет: отмечать будешь дома – это, во-первых, а во-вторых, никаких раздельных вечеринок. Только самые близкие друзья и родственники, и все в один день! Ты можешь себе это представить? Я просто села. Сначала подумала, он прикалывается. Первое апреля же. Но на следующий день он повторил все то же самое и в качестве бонуса позволил заказать какую-нибудь певичку и ведущего из шоубиза. У меня просто шок! Я, конечно же, начала с ним ругаться, но он меня просто послал и сказал типа это тебе привет за восьмое марта. Вообще после той ночи, как с цепи сорвался. Чуть ли не каждый день на всех орет, слова не скажи. Короче, п*здец! Такой вот у меня праздничек намечается, приглашаю, подрунь. Будь еще готова к тому, что на входе будет шмалять охрана, так что прокладки, тампоны, кокс и презервативы лучше в сумочку не клади, – предупреждает она шутливо, а у меня внутри все холодеет.

– Какое сегодня число? – тяжело сглотнув, спрашиваю помертвевшим голосом.

– Третье апреля, – нахмурившись, недоуменно приподнимает она бровь. -Насть, ты чего аж побледнела?

На автомате качаю головой, а сама судорожно пытаюсь вспомнить, когда у меня последний раз были критические дни. И поняв, что в марте их точно не было, едва не оседаю на пол. Все пазлы моментально собираются в цельную картинку: и мой жор, и трещащие по швам джинсы, и периодическая тошнота. Но я все равно не могу поверить.

В конце концов, я ведь строго принимала таблетки, да и месячные у меня были в феврале, а все эти симптомы в Москве еще начались.

Господи, неужели я забеременела, когда сбежала из дома? Но ведь это два с половиной месяца назад! Не может быть, просто не может быть!

Парализованная ужасом, не помню, что говорю Ольке и, как сбегаю с пар. Первой мыслью – поехать в аптеку и накупить тестов, но понимаю, что пока не попаду к врачу, не успокоюсь. Поэтому еду в частную клинику, в которой меня консультировали летом и, заплатив чуть больше, сразу же попадаю на прием к гинекологу.

– Девять -десять недель, – заключает она после осмотра и анализов, а у меня чувство, будто по голове шарахнули.

– Но… Я же таблетки пила и месячные в феврале были, – бормочу, сверля невидящим взглядом плакат с логотипом клиники, пытаясь осознать, что внутри меня растет маленькая жизнь, что я уже два месяца, как мама.

– Я вам открою секрет, моя дорогая, еще не изобрели те контрацептивы, которые давали бы стопроцентную гарантию, что женщина не забеременеет. А у таблеток эффективность девяносто один процент. То есть где-то девять из ста женщин, принимающих противозачаточные таблетки, приходят ко мне с незапланированной беременностью. Что касается менструации, то причины могут быть разные. И не всегда они связаны с серьезными патологиями. Это может быть и недостаток прогестерона в организме или несколько созревших во время цикла яйцеклеток, либо это имплантационное кровотечение, когда оплодотворенная яйцеклетка внедряется в эндометрий и повреждает капилляры. Естественно, когда вы пройдете полное обследование, мы точно установим причину кровотечения и сможем понять, есть ли угроза выкидыша. Сейчас я вам все напишу: что нужно сдать, где пройти и тогда уже…

– Подождите, – обрываю я ее. Мысли в голове путаются, и я начинаю паниковать, стоит только представить реакцию мамы, Можайского, да и Долгова тоже. Это он по осени был не против ребенка, а теперь даже на мои звонки не отвечает. Как это вообще все будет? Прикинув ситуацию, к горлу подступает тошнота и я через силу выдавливаю, едва сдерживая слезы. – Я еще не решила, буду ли сохранять беременность.

– Поняла, – поджав губы, сухо отзывается врач. – Но тогда вам нужно поторопиться, у вас не больше недели, чтобы сделать аборт.

Аборт. Одно это слово вызывает у меня озноб по коже и какой-то жутковатый холодок внутри. Поежившись, кладу руки на свой, еще плоский живот и, выслушав ряд рекомендаций, покидаю кабинет гинеколога.

 Состояние пришибленное. Я растеряна, напугана, и в то же время внутри расцветает что-то такое, отчего, сев в машину, снова осторожно накрываю ладонями низ живота и, замерев, прислушиваюсь, не веря, что я теперь не одна, что у меня внутри растет ребенок. Мой ребенок. Наше с Долговым продолжение.

Не знаю, как другие женщины реагируют, но меня в первую очередь завораживает сам факт, что в моем теле развивается другой человек. Целая судьба со своими взлетами и падениями, любовью, дружбой, семьей, детьми… Возможно, я слишком впечатлительна, но в это мгновение наша физиология кажется мне сродни чуду. И потому вдвойне стыдно, что это маленькое чудо не вызывает у меня безоговорочного счастья.

С каждой минутой моя тревога и страх разрастаются все больше и больше, затмевая любой намек на радость. Я пытаюсь подавить подступающую панику и мыслить здраво, но это слишком тяжело, учитывая обстоятельства. Возможно, если бы сложность ситуации заключалась только в том, что, не имея образования и стабильного дохода, я забеременела от женатого мужчины, которому, к слову, не нужна, то с этим как-то можно было справиться в одиночку. В конце концов, сколько женщин рожают в моем возрасте и успевают, и учиться, и работать, и ребенка воспитывать. Я бы тоже наверняка смогла.

Уехала бы в Москву, к бабушке, она бы присматривала за малышом, пока я на работе или на учебе, и как-то потихонечку – помаленечку жизнь бы устаканилась. Пусть она не была бы такой, как я ее себе представляла и планировала, но моя душа была бы спокойна, на ней не было бы груза убитого ребенка.

Меня снова бросает в дрожь, и тошнота подступает к горлу. Может, для кого-то это и ерунда, но я всегда относилась к жизни, как к наивысшей ценности. Конечно, есть очень веские причины для аборта: насилие, медицинские показания, материальные проблемы… Но у меня -то по сути таких причин нет. Однако, есть нависшая над головой опасность.

Только сейчас я впервые начинаю осознавать, что мы с ребенком можем стать разменной монетой в этих битвах за завод, и мне очень – очень страшно. Я ни раз слышала разговоры отчима с Елисеевым, и у меня нет никаких сомнений, что ради того, чтобы прогнуть Серёжу, они будут использовать любую возможность и не погнушаются ничем. Вот только являюсь ли я и мой малыш той самой возможностью?

 Если верить, как ни смешно, Ларисе, да и своей интуиции, то Долгов вряд ли оставит меня и нашего ребенка на произвол судьбы. Но вспоминая мамины рассуждения о том, что мужчины до расставания и после – это совершенно разные люди, моя вера в отцовские чувства Серёжи дает сбой. Пожалуй, сейчас страшнее всего убедиться именно в том, что мама права. Не представляю, что со мной будет, если Долгов скажет, чтобы я сделала аборт. Я просто сойду с ума от боли.

Поэтому откладываю звонок ему на некоторое время, хоть и понимаю, что медлить нельзя. Но мне необходимо сначала собраться с силами для этого разговора, а главное – понять, готова ли я без оглядки на Долгова – без надежды его вернуть и прочих сантиментов, –  стать матерью или не стать…

Два дня я провожу в размышлениях, взвешивая все «за» и «против». Без сантиментов, увы, не получается. Может, это гормоны, а может, глупость влюбленной дуры, но я хочу родить от Долгова. Даже, если у нас нет будущего, а может, именно потому что его нет, я хочу, чтобы все, что между нами было, обрело смысл и не отдавало грязным душком. Пусть хоть что-то останется светлым в нашей истории. Чтобы, глядя на этот маленький свет, понимать, что я сломала себя, предала дружбу и свои принципы не зря.

Однако, это не единственная и, наверное, не главная причина. Я просто из ужаса и страха не смогу сделать аборт. Не после того, как прочитала, как это происходит. Представив, что сначала моего ребенка разорвут во мне на части, превратив в кровавое месиво, а после откачают из меня вакуумным насосом, и все это он будет чувствовать, мне стало так плохо, что я весь вечер не могла прийти в себя. Плача и прося прощение у малыша, я четко решила, что никакого аборта не будет! Уж точно не когда я молода и полна сил, а отец моего ребенка – мультимиллионер, если не больше.

Я справлюсь. У меня, черт возьми, все есть для этого, да и мне много не надо. На крайний случай продам Долговское кольцо, свои люксовые шмотки и сбегу куда-нибудь. Куплю недорогую квартирку и спокойно рожу своего малыша, подальше от всего этих разборок. Я ничем не хуже других женщин, так что сумею встать на ноги, вырастить своего ребенка и подарить ему прекрасное будущее.

Приняв это решение, страх отступает, на сердце становится легче, и я вдруг отчетливо осознаю, что у меня теперь есть маленький человечек, которому я очень-очень нужна, и который уже сейчас любит меня, несмотря ни на что.

 Улыбнувшись своим мыслям, обнимаю ладонями живот и, наконец, позволяю себе стать для малыша внутри меня мамой, а не просто маткой для эмбриона.

– Привет, котёнок, – шепчу, чувствуя, как меня заполняет нежность к этому пока еще абстрактному, крошечному существу. – Это твоя мама, ты меня уже слышишь?

Называть себя «мамой» странно, но вместе с тем так волнующе – прекрасно, что я невольно начинаю смеяться, поглаживая живот.

Такой меня и застает Жанна Борисовна.

– Чему это ты радуешься? – улыбнувшись, приподнимает она бровь, входя в мою комнату. Я качаю головой и стараюсь, как можно незаметнее, убрать руки на бедра. К счастью, мама не замечает этого, спеша не упустить возможность в очередной раз похвалить себя. – Вот видишь, как тебе пошли на пользу спа-процедуры. Сразу посвежела, повеселела, улыбаешься уже, а то все нос кривила: «зачем да зачем?». Затем, что мама знает. Запомни на будущее: ни один мужик не стоит того, чтобы так себя изводить!

Она еще что-то втолковывает мне, а я смотрю на ее самодовольное лицо и испытываю странное чувство. Мужики, конечно, много, чего не стоят из того, что мы – женщины делаем, но прежде всего, ни один не стоит того, чтобы из-за него срывать злость и отыгрываться на своем собственном ребенке.

Естественно, ей я ничего не говорю, но самой себе обещаю, что никогда не буду такой, как она. Мой ребенок будет знать, что за ним всегда стоит его мама: что она поддержит, защитит и на первом месте у нее всегда будет он. Только он.

С таким настроем утром я еду в колледж, полная решимости дозвониться до Долгова. С моего номера это по-прежнему невозможно, поэтому, чтобы уж наверняка, прошу на перемене телефон у Оли и, закрывшись в туалете, нахожу в контактах «Папуля» и, не давая себе времени на раздумья, жму на кнопку вызова. Мне стыдно и не по себе. Чувствую себя какой-то назойливой прилипалой и до ужаса боюсь того, что Долгов ответит.

Однако в трубке раздается монотонный голос оператора, сообщающий, что абонент вне зоны действия сети. Ничего не понимая, набираю снова и снова до конца перемены, а потом и на следующей, но песня все та же.

«Абонент вне зоны действия сети» – повторяет автоответчик, я же едва не рычу. Весь урок ломаю голову, как расспросить Ольку и не вызвать недоумения, но ничего толкового на ум не приходит. Не в силах больше выносить эту неопределенность и неизвестность, сразу после колледжа еду к сестре Долгова.

Она встречает меня высокомерно-приподнятой бровью и недоуменным взглядом.

– Чем обязана? – даже не приглашая войти, застывает она в парадных дверях.

– Мне нужен ваш брат. Где он? – чеканю, преодолевая внутреннюю дрожь. Холодный, пронизывающий взгляд этой женщины вызывает озноб.

– Позвони и спроси. Номер телефона у него все тот же, – отзывается она снисходительно, не скрывая насмешки.

– Если бы я могла, я бы позвонила, -цежу, пересиливая свою гордость, напоминая себе, зачем я здесь.

– Странно, все, вроде, могут, – натуральным образом издевается Долговская сестрица, вызывая у меня неконтролируемую злость. Сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони и изо всех сил сдерживаясь, выдавливаю из себя:

– Послушайте, наши размолвки вас не касаются. Я бы не пришла, если бы дело не было серьезным.

– Не хочу тебя разочаровывать, девочка, но ты априори не можешь быть серьезным делом.

Сказать, что выслушивать это унизительно – не сказать ничего, но я собираю остатки своей воли и преодолевая стыд, прошу:

– Просто позвоните ему и пусть он сам решит, что серьезно, а что – нет.

– Мне кажется, он все уже давно решил насчет тебя, иначе бы не заблокировал. Так что, давай…  не трать ни свое, ни мое время, – она пытается захлопнуть дверь перед моим носом, но я не позволяю и, не зная, что предпринять, отчаянно признаюсь:

– Я беременна. Мне нужно с ним поговорить!

После моего признания время, будто останавливается. Словно Пайпер Холливелл взмахнула руками и заморозила все вокруг вместе с током моей крови. Мне кажется, я даже забываю, как дышать, когда сестра Долгова, замерев в проеме двери, окидывает мою фигуры пронизывающим взглядом. Это настолько неприятный, колючий взгляд, что хочется сбежать.

 То, что, признавшись, я совершила ошибку, понимаю сразу же, стоит только этой стерве противно ухмыльнуться.

– Боже, какая чудесная новость! Я прямо умилилась, – не скрывая сарказма, тянет она. – Ты что, всерьез думаешь, что женатый мужик, у которого уже есть двое детей, обрадуется приплоду на стороне?

– То, что я думаю, вас не касается! Просто позвоните брату, – отрезаю зло, понимая, что зря унижаюсь перед этой сукой. И следующая ее фраза это только подтверждает.

– Да что ты? Извини, дорогуша, но я тебе не телеграф. Да и не такая уж веская причина, чтобы отвлекать моего брата от дел.

– Это не вам решать.

– Ошибаешься. Как раз, мне и приходиться решать. Думаешь, ты одна такая? Да я вас дурочек, вышедших в тираж, повидала столько… И хоть бы одна удивила! Нет. Все, как под копирку –  с пузом наперевес.

– Думаете, я вру? – уточняю через силу. Слушать про похождения Долгова противно и больно.

– Мне абсолютно все равно, врешь ты или нет. В беспорядочных связях моего брата разбиться я не собираюсь. Но поскольку мне тебя чисто по-женски жаль, дам один совет: прекрати романтизировать вашу связь и сделай аборт. Хоть Сережа и мой брат, но честно тебе скажу, мудак он редкостный. Поверь, твоя беременность ему ни на одно место не намоталась. Женщину, которая будет рожать ему детей, он себе давно уже выбрал и разводиться с ней из-за тебя и твоего приплода не станет. Так что не будь дурой, у тебя еще вся жизнь впереди. Ты ведь из обеспеченной семьи, зачем так отчаянно хвататься за столь сомнительное счастье?

– Я в ваших советах не нуждаюсь, – сглотнув тяжелый ком, парирую дрожащим голосом. Каждое слово этой женщины жалит, задевает за живое, поднимая осевшую на глубине муть сомнений, страхов, а главное – разочарования.

Все – таки я надеялась, что мое признание поможет мне пробиться к Долгову, но увы. Его сестра еще циничней и мерзотней, чем я думала. Не стоило ей, конечно, ничего рассказывать. Но что уж теперь? Попытка – не пытка, как говорится, хотя я бы поспорила. Визит к ней выжал из меня все силы.

– Ну, раз не нуждаешься, – заключает она меж тем, – тогда прошу на выход. Жди Сережу, он прилетит не раньше десятого числа. Но можешь даже не сомневаться, скажет тебе все то же самое.

Отвечать на эту желчь не вижу никакого смысла, поэтому просто разворачиваюсь и иду к машине. Мне трясет мелкой дрожью, а глаза жгут слезы. И нет, вовсе не из-за этой стервы и не из-за ее слов. Мне просто до чертиков страшно в одиночку справляться с навалившимися проблемами и принимать столь серьезные решения относительно своего будущего. Это только на словах кажется, что все просто – возьму, уеду и сама воспитаю, а на деле куча вопросов.

Во-первых, кому продать кольцо, да так, чтобы без шума, лишних разговоров, а главное, чтобы не обманули. Во-вторых, куда поехать, чтобы не нашли? В-третьих, как купить квартиру, какие вообще документы нужны? В-четвертых, как в чужом городе встать на учет в женскую консультацию, поставят ли меня?

 Господи, я же ничего не знаю! Какая из меня мать?! Я готовить-то не умею.

От всех этих размышлений голова идет кругом, и меня снова начинает тошнить со страшной силой. Не вытерпев, прошу водителя остановиться, и как только он тормозит неподалеку от нашей с Долговым остановки, выскакиваю из машины. Меня сразу же выворачивает наизнанку, и накатывает такая слабость, что я едва держусь на ногах. В машину, можно сказать, вползаю и, откинувшись на спинку сидения, отмечаю один несомненный плюс своего кошмарного состояния: паники больше нет.

Оставшийся путь до дома делаю дыхательную практику. Постепенно ко мне возвращается оптимистичный настрой, и становиться стыдно перед малышом за очередной припадок.

Пожалуй, с таким нервяком родить здорового ребенка будет чудом, – проскакивает шальная мысль, но ужаснувшись, я тут же открещиваюсь от нее, обозвав себя последними словами.

– Прости, маленький, что всего боюсь! – шепчу, успокаивающе поглаживая живот. – Прости, пожалуйста. Обещаю, мама станет сильной. Мы всему с тобой научимся, и все у нас будет хорошо. С папой или без… но будет! – словно мантру, повторяю про себя весь вечер, набрасывая план действий.

Я решаю все же дождаться Долгова и поговорить с ним прежде, чем сбежать куда-то. Да и при всем желании уехать раньше я бы все равно не смогла. Денег, накопленных с подработки в тату-салоне и папиных алиментов, не так уж много, а мне предстоит серьезно раскошелиться. Нужно и на билет, и на съем квартиры в первое время, и вещи новые купить. Свои я брать не стану, дабы не привлекать внимание. А там и в квартиру может что-то понадобиться, и на продукты, и на вещи ребенку… Да куча всего! Поэтому следующие десять дней я не сижу на месте: перевожу потихонечку самые необходимые вещи в камеру хранения на вокзале, узнаю, через кого и кому можно продать свое люксовое шмотье. Покупатели находятся не сразу, и я едва не впадаю в очередную истерику.  Но, к счастью, через несколько дней удается сбыть три почти новенькие сумочки, купленные мне Долговым в Париже, и я приободряюсь. На полгода спокойной жизни у меня теперь деньги есть. С кольцом, конечно же, дела обстоят сложнее. Таких богатых людей, как Долгов больше в этом городишке нет, так что мне, скорее всего, придется ехать в столицу, чтобы его продать. Но я и не тороплюсь. Спешка здесь ни к чему. Все равно сейчас ни черта не соображаю, а дабы не продешевить, нужна холодная голова.

Хотя, если уж быть до конца честной, мне просто слишком тяжело расставаться с этим подарком. Он мне очень дорог. Да и я все же надеюсь, что по приезде Долгов возьмет все в свои руки, и мой план станет не актуальным.

Правда, чем больше дней проходит, тем меньше остается у меня надежды, зато тревоги через край. Дозвониться до Долгова так и не получается. С какого номера не наберу, он по-прежнему вне зоны доступа. Осторожно расспросив Ольку, удается выяснить, что звонит Долгов домой раз в несколько дней и вернуться собирается аккурат к Олькиному дню рождения. Это очень настораживает и пугает. Я подозреваю, что либо ведется прослушка, либо он хочет скрыть, куда поехал, поэтому недоступен.

Поняв, что, кроме, как ждать, ничего иного не остается, стараюсь занять себя по максимуму: по утрам сдаю анализы и бегаю по врачам, потом еду в колледж, чтобы маме не звонили и не жаловались на пропуски, после колледжа мы с Олькой гуляем, радуясь весне и теплу. Вечером я рисую, читаю тайком книги о беременности и родах, и, конечно же, болтаю со своим малышом. В одну из ночей решаю, как назову: если мальчик – Никитка, если девочка -Танюшка. Кого бы мне больше хотелось, я так и не определилась. Точнее, я хотела и Никишку, и Танюшку, а учитывая, что мама и Лиза двойняшки, то мое желание вполне могло осуществиться.

Четырнадцатого апреля Долгов вернулся домой. Когда Олька невзначай «обрадовала», от волнения я превратилась в какую-то растерянную клушу: весь день все теряла, забывала, не понимала, что мне говорят и никого не слышала, кроме грохота своего одичавшего сердца. Я ждала, что, увидев кучу смс с других номеров, Сережа, наконец, перезвонит, но этого так и не случилось. И меня снова накрыло унынием.

Последнее, чего мне хотелось – это вылавливать Долгова на дне рождении Оли и вообще туда идти. Мерзко это как-то, паскудно, а если еще представить реакцию Ларисы, то и вовсе невыносимо. Мне в моем положении такие нервяки противопоказаны. Однако, если бы не мое положение, я бы не стала искать встреч и как-то навязываться. Сцепила бы зубы и, как бы не было плохо, но переболела.

В конце концов, у меня тоже есть гордость. И сейчас она во все горло требует послать Сереженьку с его игнором к черту, уехать и больше не вспоминать, но я понимаю, что раз я решила рожать, то как мать не имею права в таком вопросе думать только о себе и своих обидах.

Если мой ребенок и будет расти без отца, то только после того, как этот отец скажет мне в лицо, что не хочет и не собирается принимать участие в воспитании, а не потому что я вдруг психанула и свинтила. Нет уж, хватит глупостей!

Я поеду и, черт возьми, поговорю с этой неприступной скалой, чего бы мне это ни стоило.

Плевать мне на Ларису и на то, правильно это или неправильно. Мой малыш ничем не хуже той же Ольки и Дениски, и имеет все права на Долгова, и будущее, которое он может обеспечить своим детям.

С таким боевым настроем пятнадцатого апреля я сажусь в машину и, стиснув в руках розовое с серебристым тиснением пригласительное, пытаюсь немного унять нервоз.

Весь день я тщательнейшим образом готовилась: обновила маникюр, педикюр, ближе к вечеру мама вызвала мне стилиста, визажиста и парикмахера.

 Поначалу я к ним отнеслась скептически и пока они надо мной колдовали, боялась, что из меня сделают карнавальную танцовщицу с тонной макияжа и экибаной на голове, но была приятно удивлена: макияж был неброским, с акцентом на глаза, укладка – slicked back hair или по – простому «зализанные» гелем назад прямые волосы. Ну, а платье вообще сама простота: из черного бархата, расшитого по краям серебристой нитью, длиною в пол с открытыми плечами и глубоким разрезом от бедра. По описанию, конечно, ничего примечательного. Но моя увеличившаяся почти до третьего размера грудь, округлившиеся бедра и длинные ноги выглядели в нем сногсшибательно. Даже мама присвистнула и сказала, что мне нужно всегда оставаться в таком весе, ибо это «самый сок». Мне оставалось только хмыкнуть.

 Дополнив образ мамиными длинными серьгами с изумрудами и бриллиантовым браслетом, я осталась довольна своим отражением в зеркале. В этот вечер мне необходимо было быть уверенной хотя бы в том, что я неотразима. И обращенные ко мне мужские взгляды, как только я вхожу в банкетный зал под шатром на заднем дворе Долговского дома, убеждают меня, что со своей задачей я справилась на «ура». Легче мне от этого, конечно же, не становится. Я по-прежнему напряжена и взволнована, но неимоверным усилием воли заставляю себя расправить плечи и с гордо- поднятой головой, походкой от бедра пересекаю зал, зная, какое впечатление производят мои сто двадцать сантиметров мужских грез, мелькающие в разрезе платья.

Пока иду к Ольке, краем глаза ищу Долгова, но среди огромной толпы мужчин в черных костюмах и мелькающих тут и там женщин в разномастных платьях, разглядеть лица сложно, поэтому откладываю поиски. Пусть все рассядутся и тогда…

– Что ты здесь делаешь? – сталкиваюсь с Ларисой, не дойдя пары метров до Олькиного столика, где мне отведено место по правую руку.

– А по-твоему? – за секунду мобилизовав все силы, приподнимаю невозмутимо бровь, хотя внутри у меня вспыхивает пожар от нахлынувшей волны адреналина.

– У тебя совсем совести нет, тварь?! – шипит она, подойдя вплотную, вцепившись мне в руку ногтями. Я усмехаюсь ей в лицо и, преодолевая внутренний дискомфорт, снисходительно, с видом беспринципной стервы парирую:

– Да не нервничай ты так. В твоем положении вредно ведь. Скинешь еще, и чем мужа будешь удерживать?

– Ах, ты…

– Вознесенская! – не дает ей закончить подлетевшая Олька.

– С Днем Рождения, звездочка! – сменяю сучий оскал на искреннюю улыбку и, как можно незаметней высвободив руку из жесткого захвата, заключаю Проходу в объятия.

Лариса с шумом втягивает воздух и прожигает меня взглядом, полным ненависти и презрения. Как ни странно, я прекрасно понимаю ее чувства и мне ужасно стыдно за весь этот цирк, но сейчас я так же, как и она просто борюсь за своего ребенка.

– Ну, как тебе? – спрашивает Олька, когда мы усаживаемся за наш столик.

– Потрясающе, – оглядываясь вокруг, заключаю я. Все действительно организовано на высшем уровне. Шатер декорирован в той же серебристо – розовой гамме, что и пригласительные. Нежно-розовая драпировка из атласа, парчи и органзы выглядит просто волшебно, даря ощущение, словно ты попал в сказочную страну. Серебристые скатерти и стулья, хрустальные вазы с воздушными букетами розово -белых роз, фонтанчики с подсвеченной водой и мерцающие теплым светом хрустальные люстры создают неповторимую атмосферу праздника.

– Я ужасно переживала, что мы ничего не успеем и никто из нормальных звезд не возьмется вести праздник, – делится Олька, когда за столом собирается вся наша компания, которой мы тусим последние полгода, – но папа от души компенсировал мне пролет с Сен -Бартом и выделил кругленькую сумму на все мои хотелки, так что сегодня у нас будет звездный концерт.

Ребята с девчонками одобрительно улюлюкают, Олька же перечисляет, кто из российских, а кто из зарубежных звезд будет развлекать нас, я машинально киваю и оглядываю зал, но поскольку гости все еще кочуют от стола к столу, найти Долгова не удается.

Наконец, появляется шоумен, ведущий наш праздник, и все рассаживаются по своим местам. Свет становится приглушенный. Я мысленно отсчитываю секунды, чтобы в очередной раз начать свои поиски, но внезапно чувствую взгляд.

Взгляд, который узнаю из тысячи, ибо только он способен вносить разлад в мои мысли, чувства и физиологию. Внутри все моментально обмирает от совершенно необъяснимой радости и волнения. Втягиваю судорожно воздух, стискиваю под столом руки и, глядя в одну точку, боюсь пошевелиться. Пульс грохочет в ушах так громко, что я не слышу ни единого слова ведущего. Облизываю пересохшие губы и едва дышу, вопреки отчаянному желанию вдохнуть полной грудью.

Несколько минут мне требуется, чтобы собраться с силами и повернуться. В этот же самый момент ведущий предоставляет слово родителям, и Долгов с Ларисой поднимаются со своих мест через два столика от нас.  Олька тоже встает, а я не могу оторвать взгляд от Сережи, только сейчас понимая, как сильно я соскучилась, как мне его не хватало.

Кажется, даже в самую первую встречу я не была под таким впечатлением. Чувство, будто мне всадили пулю в грудь. Такой он красивый, такой родной и в то же время бесконечно чужой, далекий.

Воздуха не хватает и так больно становится. Так, черт возьми, больно. Словно эта пуля застряла где-то посередине и сжимает все внутри до дрожи и слез. Наверное, люди, истекающие кровью, чувствуют то же самое. Только у меня вместо крови рекой льется любовь. Смотрю на Долгова: на его белозубую, мальчишескую улыбку, на смешливые глаза, на лучики морщинок вокруг них, на его мощное, тренированное тело и красивые, сильные пальцы, удерживающие бокал. Смотрю и люблю. Люблю безоговорочно, абсолютно, вопреки всему и всем.

Когда Лариса передает ему микрофон, все для меня перестает существовать, кроме звука его бархатного голоса и теплого, любящего взгляда, обращенного к Ольке.

– Мышонок, присоединяюсь к маминым поздравлениям. С Днем Рождения тебя!  – начинает он свою речь. – Восемнадцать лет… Даже не верится. Кажется, вот, только вчера принес тебя из роддома и недоумевал, в кого ты, черт возьми, такая рыжая?!

Гости смеются, со стороны родственников сыпятся непристойные шутки в адрес Ларисы, я тоже не могу сдержать улыбку, Сережа же, облизнув губы, продолжает:

– А теперь уже взрослая девушка, готовая к самостоятельной жизни. Если честно, вообще не представляю, как тебя отпущу жить отдельно. Для меня сколько бы тебе не было, ты всегда будешь моей маленькой принцессой и вместе с Дениской – самым дорогим, что у меня есть.

Сережа делает паузу и тяжело сглотнув, улыбается еще шире, пряча за этой улыбкой свою уязвимость и искренность.

– Я очень люблю тебя, доченька!  – поднимает он бокал. – Будь здоровой и счастливой, а все остальное папа для тебя сделает.

 Зал взрывается аплодисментами. Олька, всхлипнув, выходит из-за стола и спешит к родителям. Обняв их обоих, что-то шепчет. Лариса с Сережей смеются и одновременно целуют ее с двух сторон, заверяя в чем-то. К ним подбегает Дениска и тоже вклинивается в объятия.

Все умиляются, глядя на семейную идиллию, а я заживо сгораю от какой-то такой до слез больнючей обиды, что едва держусь, чтобы не уйти с этого праздника жизни.

– Ты в порядке? – спрашивает Илья.

 Он сидит напротив и вглядывается беспокойным взглядом. Киваю ему и, выдавив максимально искреннюю улыбку, кокетливо отправляю в рот тарталетку с красной рыбой. Терехин усмехается и, покачав головой, салютует мне бокалом с шампанским. Подмигнув, демонстративно жую, хоть и не чувствую абсолютно никакого вкуса.

Олька возвращается за стол, и ведущий продолжает вести праздник. Снова следует череда тостов от родственников, после нам дают время покушать и пообщаться между собой, дальше следуют разные конкурсы, выступления каких-то фокусников, акробатов, иллюзионистов и прочих скоморохов. Наконец, когда все уже порядком напились, начинаются танцы и выступления звезд.

Олька сразу же идет танцевать, когда на сцену выходит ее любимая певица, а я, сославшись на то, что присоединюсь позже, как и все эти несколько часов, продолжаю следить за Долговым. За все это время он ни разу не взглянул на меня. Даже вскользь. Даже, когда смотрел на Ольку, меня для него, словно не существовало. Это доводило до отчаяния и злости.

Я не знала, что мне делать. Сережа ни на минуту не оставался один. Почти весь вечер он с сосредоточенным видом слушал сидящего рядом мужика и практически ничего не ел, и не пил, зато курил сигарету за сигаретой. Было видно, что он очень сильно устал и весь этот праздник ему не в радость.

У меня щемило в груди, глядя на него, и в то же время я боялась. Боялась его такого чужого, холодного, жесткого. Мне отчаянно хотелось пробить эту стену отчуждения и убедиться, что там – под толстенной броней все тот же – мой Серёжа и ему не все равно есть я или нет меня. Однако, сколько ни ломала голову, не могла придумать, как нам хотя бы на пару минут остаться наедине. И чем больше времени проходило, тем сильнее я начинала паниковать.

Долгов, откинувшись на стул и пожевывая зубочистку, скучающе наблюдал за происходящим на танцполе, а я едва сдерживала слезы, понимая, что ему до меня нет абсолютно никакого дела.

– Вознесенская, вставай, пошли танцевать. Хватит киснуть. – видимо, заметив мое состояние, подбегает ко мне Олька. Сначала хочу откреститься, но увидев, что Долгов возвращается к разговору все с тем же мужиком, на меня накатывает злость.

Пошло оно все! – выплевываю про себя и иду на танцпол, где, закрыв глаза, полностью отдаюсь музыке, выплескивая всю свою боль и отчаяние.

В какой-то момент чувствую, что Долгов смотрит. Открываю глаза и встречаюсь с его пробирающим до дрожи взглядом. Меня тут же бросает в жар, ибо я очень хорошо знаю этот взгляд. Так Долгов смотрит на меня, когда хочет.

Улыбнувшись краешком губ, прогибаюсь сильнее и, соблазнительно облизнув губы, провожу ладонями по груди, животу, бедрам, шепча каждым движением: «Ты же знаешь, это все твоё. Иди, возьми.»

Серёжа понимающе усмехается и, опрокинув в себя содержимое своего бокала, продолжает ласкать меня глазами.  Это придает смелости и, заглушив вопящую во мне сирену стыда и страха, поддаюсь проскочившей в голове безумной идее.

Подхожу к столику Долгова и, стараясь не обращать внимание на обалдевшие взгляды его родственников, растягиваю дрожащие губы в улыбке.

– Сергей Эльдарович, – обращаюсь, как можно непринужденнее, – можно вас пригласить потанцевать?

Лариса, отшвырнув вилку, едва не подскакивает от возмущения. Да, наверное, и подскочила бы, если бы не золовка. Но мне на их реакцию абсолютно наплевать, я уже давно перешла все границы. Все, что меня сейчас волнует – это Долгов. Он же, хмыкнув, расплывается в своей фирменной улыбке сытого котяры и насмешливо отвечает:

– Да какие мне танцы, Настенька?! Я же тебе все ноги оттопчу.

– Ничего, они привыкшие.

– Нет, красавица, подыщи кого-нибудь помоложе. Староват я уже, да и устал… – это звучит с таким неприкрытым намеком, что я сразу понимаю – он сейчас вовсе не о танцах, и у меня окончательно опускаются руки.

Я не знаю, что еще сказать, просто стою, как дура и смотрю ему в глаза, признавая свое поражение.

Пожалуй, хватит с меня.

– Хорошо, я поняла, извините! – растянув губы в неестественной улыбке, доигрываю спектакль и, окаменев, иду к своему столику. Меня душат слезы, но я держусь изо всех сил. Хочется сбежать домой, но я понимаю, что тогда Олька расстроится и праздник будет испорчен.

Если бы я только знала, что будет дальше, бежала бы со всех ног, но увы.

Ближе к ночи ведущий объявляет о специальном сюрпризе для Ольки, мы все замираем в предвкушении чего-то грандиозного, но на сцену выходит группа каких-то страшных, бородатых мужиков и выкатывает пианино.

Мы с Олькой переглядываемся, ничего не понимая, пока косматый солист не обращается к ней на английском:

– Меня просили передать, что ты все поймешь. И еще дословно: «Спасибо за то, что ты была в моей жизни! С Днем Рождения, Искорка!»

Когда раздаются первые аккорды Colorblind, мы, наконец, узнаем ребят на сцене. Девчонки чуть ли не визжат от восторга, услышав саундтрек из фильма «Жестокие игры». Олька же, застыв, всю песню смотрит в одну точку. По щекам у нее текут слезы, но она их будто не замечает. Я знаю, что для нее это особенная песня и фильм. С него все началось у них с Ванькой, а теперь вот тем же и закончилось. Символично. А учитывая, что каждое слово, будто о них, больно до слез.

«Вытащи меня из моей скорлупы,

Я готов,

Я готов,

Я готов,

Я…»

Взяв Ольку за руку, сжимаю, не зная, как еще поддержать. Мне по-прежнему сложно понять ее, но я больше не сужу.  У каждого из нас свои границы и свое представления о счастье.

Может, Олька и права: надо обрубать сразу все, что хотя бы раз причинило тебе боль и тогда, возможно, не окажешься, как я сейчас: беременная и ненужная.

Поворачиваюсь к Долгову и натыкаюсь на его тяжелый, какой-то совершенно опустошенный взгляд. Пропустив удар, у меня вдруг проскальзывает мысль, а что, если он, как доченька, такой же принципиальный придурок? Но тут же становиться смешно.

Ерунда какая-то, опять мечтаю. В конце концов, что я ему такого сделала? Да и Долгов не из тех, кто будет страдать и мучиться из-за какой-то абстрактной фигни.

Нет, я просто ему больше не нужна, пора действительно прекратить романтизировать все, что между нами было, и признать, что со мной просто гульнули от жены.

Усмехнувшись, сглатываю слезы и отворачиваясь. Музыканты заканчивают песню, Олька кивком благодарит их, и смахнув слезы, поднимается из-за стола. Поднимаюсь следом, но она качает головой и просит не ходить за ней.  Выглядит совершенно разбитой. Мне не хочется оставлять ее одну, но она смотрит с мольбой, и я понимаю, ей сейчас необходимо побыть одной.

Пока ее нет, перекидываюсь ничего не значащими фразами с ребятами за нашим столом. Все под большим впечатлением от Ванькиного жеста. Я же в который раз поражаюсь тому, как все странно в жизни: кто-то за толику внимания готов сломать себя через колено, а кто-то отказывается от готового на все ради него человека.

Олька возвращается с улыбкой, словно ничего не произошло и сев за стол, начинает щебетать о какой-то ерунде. Меня это ужасно злит, но я не подаю виду.

– Друзья, у нас, оказывается, есть еще один сюрприз, – прерывая пьяный гомон и смех, требует ведущий тишины. Я тяжело вздыхаю, надеясь, что это не очередной нежданьчик и вытягиваю гудящие от усталости ноги, но уже в следующее мгновение едва не подскакиваю со стула, услышав из колонок ехидный голос Шумилиной.

– Прохода, поскольку ты всегда у нас топила за правду, то думаю, оценишь мой подарок. С Днем Рождения! Наслаждайся. Надеюсь, действующие лица представлять не нужно.

Голос обрывается, а за ним следует шорох одежды и загнанное дыхание, а потом, как гром среди ясного неба, приглушенный голос Долгова, шепчущего мне:

«– Возбуждает тебя, Настюш, сосать член, да?

– Пожалуйста, – стону я.

– Какая голодная девочка…»

– Выключи, бл*дь, сейчас же! – орет Долгов на весь притихший зал, выводя меня из оцепенения и шока.

Медленно поворачиваюсь к Ольке и смотрю, как синие глаза наполняются слезами. Прохода жадно хватает воздух и в ужасе переводит взгляд с меня на отца, неверяще качая головой. У меня же внутри все умирает от стыда и боли.

– Прости, – шепчу, задыхаясь от подступивших слез.

У Ольки вырывается шокированный смешок, а в следующее мгновение мою щеку обжигает хлесткая пощечина.

– Оля! – тут же подбегает Долгов и перехватывает занесенную для второго удара руку.

– Не трогай меня! – истерично кричит Прохода, отталкивая отца. В эту же секунду весь зал, будто оживает и приходит в движение. Начинается какая-то суматоха, возмущенные возгласы, шепотки.

– Пошла вон отсюда, сука! – оттолкнув меня, подлетает Лариса к плачущей дочери и обняв ее, плачет вместе с ней, приговаривая. -Тихо, моя девочка, тихо.

Глядя на эту боль и обломки своего прежнего мира, захлебываюсь рыданиями, мечтая умереть на том же месте. Долгов что-то пытается сказать, но только все усугубляет.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! – кричит ему Олька, а после повернувшись ко мне, выплевывает. – А ты… Чтоб ты сдохла, мразь! Чтоб тебя так же на каждом шагу предавали и окунали в грязь!

Она еще что-то кричит мне, но я уже не слышу, заходясь в истерике. Кто-то, обхватив меня за плечи, ведет из зала.

– Ужас, спала с отцом подруги…

– Вот так пригрели на груди змею…

– Ты посмотри, какая бесстыжая, еще и на праздник заявилась! – несется мне в след со всех сторон. И все это, конечно же, справедливо и заслуженно, но боже, как же больно!

Мне кажется, от этой боли меня просто разорвет на части. Я плачу и плачу, и не могу остановиться. Только, когда Илья заводит меня к себе в квартиру, потихонечку начинаю осознавать, где я, с кем, что вообще произошло. И меня тут же накрывает ужасом.

Господи, папе Грише ведь наверняка сразу доложат о скандале!