Глава 10
«И все же под конец не тебя, разбитую вдребезги, надо мне склеивать по кусочкам, а кое-как собирать собственные обломки.»
К. Макколоу «Поющие в терновнике»
– Гридасик, за Настькой дуй, живо! Она с додиком этим поехала. Скорее всего, к нему, – распоряжаюсь, как только Ларка уводит дочь в дом.
В голове начинает потихоньку проясняться. Эмоции уже не бьют так сильно по мозгам, хотя мне все еще тяжело собрать их в кучу. Чувство, будто прилетело по морде, прямо в челюсть, и я поплыл. Вроде понимаю, что надо собраться и мобилизовать силы, иначе меня окончательно нокаутируют, но как же, сука, сложно преодолеть это гребанное, разрывающее на куски напряжение и бешенство. Какой -то лютый синдром Белого Кролика. Мысли, словно рой пчел жалят каждую секунду, подкидывая возможные варианты развития событий и проблем, и я не знаю, за что хвататься в первую очередь.
Твою же мать! И какого вообще хера я эту побл*душку Шумилину пожалел?! Надо было не припугивать, а сразу убирать. Но кто же знал, что она настолько без царя в башке. Всегда тихонькая такая ходила, на отчаянную не похожа, а вот ведь как оказалось… Все-таки с возрастом мой инстинкт убийцы приглушился. Раньше я любой даже малейший намек на проблему ликвидировал в жесткой форме, и пох*й мне было молодой, старый, виноват, не виноват. Теперь же вот то жалею, то шансы раздаю. Ну, не дебил ли?
– Леха! – разозлившись еще больше, ору на весь шатер, не обращая внимания на покидающую «праздник» толпу. Мой главный бычара выскакивает, как черт из табакерки и замирает напротив меня по стойке смирно, того и гляди, козырять начнет, словно рядовой перед командующим. После зимнего косяка с Настькиным побегом, он и вся его братва у меня теперь по струнке ходят.
– Да, Сергей Эльдарыч. Че, ехать, разбираться с этой девкой? – проявляет дурень чудеса сообразительности. Не будь я на взводе, похвалил бы за такой прогресс, но сейчас мне не до шуток.
– Пацанов бери да побольше и как следует эту сучонку, чтоб на всю жизнь запомнила. Но сначала с родителями «профилактические меры» проведите, при ней же.
– Сережа, -встревает сестра.
– Не лезь, куда тебя не просят! – рычу сквозь зубы, но Зойка, хоть и понимает, что еще чуть- чуть и я взорвусь, а все равно осторожно подвякивает.
– Все сразу всё поймут…
– И правильно сделают! Скажи Женьке, чтоб был начеку. На случай, если до тупоголовой семейки не дойдет, и они решат подать заявление.
– Ему что теперь за каждым отделом что ли следить?!
– Да, бл*дь, за каждым отделом! Я твоего муженька в начальники МВД пропихнул не штаны протирать, – отрезаю грубо и, не обращая внимания, на вспыхнувший яростью взгляд сестры, перевожу свой на Лёху. – Ну, и че ты встал? Кого ждешь? Ищите эту говномутку, и не забудь узнать, через кого она запись передала.
Леха, спохватившись, торопливо кивает и, достав сотовый, спешит на выход.
– Что насчет Можайского? Ты же не думаешь, что он оставит эту новость без ответа? – продолжает сестра действовать мне на нервы.
– Естественно, не думаю, – огрызнувшись, достаю телефон и набираю Настьке.
Реакция Можайского: то, что он может сделать с моей девочкой, волнует меня сейчас сильнее всего остального. Стоит только представить, что этот мудила перехватит ее быстрее моих людей, гореть все начинает внутри.
Я никогда ничего не боялся. Настолько был отбитым, что океаны казались по колено и я пёр на своей тупой, непоколебимой уверенности, как Т-34, а теперь… то ли мозгов больше стало, то ли из-за этих гребанных чувств, но я впервые в жизни боюсь. Боюсь, что не успею, не уберегу, не вывезу в одного.
Не осталось у меня никого, кому можно доверять. Ни семьи, ни друзей, ни соратников. Одно шакалье со всех сторон, норовящее вцепиться в горло. И что самое паскудное – теперь каждая тварина знает, где оно у меня оголено.
Прикрою ли? Дай-то Бог.
Да, чертов Бог, в которого я никогда не верил, но перед котором теперь готов упасть на колени и просить наказать меня за грехи чем угодно, но только не ей. Не моей Настькой.
К счастью, от столь пафосной дичи отвлекает трель какого-то телефона. Оборачиваюсь на звук и, заметив висящую на спинке Настькиного стула сумочку, все понимаю.
Сука! Да что же оно все разом?!
– Надеюсь, ты не будешь спорить, что сейчас самое время обнародовать все, что мы накопали на жену Можайского? – спрашивает сестра, когда я с досадой отшвыриваю Настькину сумочку, не обнаружив в ней ничего, кроме телефона и помады.
– Нет, не время. И спорить мы не будем, – припечатываю жестко, недвусмысленно давая понять, что лучше не возражать, но Зойка не внемлет намекам, вспыхивает моментально.
– О, Господи, сколько можно?! Тебе мало?! Посмотри, в каком мы положении из-за твоей шалашовки…
– Рот закрой!
– Ой, простите, пожалуйста! Какие мы чувствительные.
– Я тебе сказал, заткни свой рот! – ору не своим голосом, Зойка бледнеет. Втягивает с шумом воздух, и ее начинает трясти от злобы, однако, она молчит. Прожигает меня взбешенным взглядом, но молчит. А мне так паршиво, что хоть вой.
Сейчас действительно самое время для такой горячей новости: надо дать людям другой повод для обсуждений, и Можайскому подкинуть проблем. Но я не могу. Я связан по рукам и ногам, пока не буду уверен в Настькиной безопасности, ибо, если что-то пойдет не так, у меня всего один рычаг давления – на ее мамашу. И именно поэтому, как бы меня ни ломало рвать последнее, что осталось между нами с сестрой, я рву:
– Послушай сюда, если только посмеешь… я не пожалею даже в память о матери! Запомни здесь и сейчас: она – та черта, за которую переступить я не позволю даже тебе. Поняла?
Зойка тяжело сглатывает и усмехается сквозь слезы.
– Я уже давно все поняла, Сережа. Вот только до тебя все никак не дойдет, что это та черта, за которой у тебя не останется ничего. Как уже не осталось ни сестры, ни жены, ни даже дочери.
– Всё сказала? – осведомляюсь холодно, хотя у самого внутри кипит.
– Всё, – кивает Зойка со снисходительной ухмылкой, пытаясь скрыть за ней свои истинные эмоции. Я тоже свои давлю, хоть это и стоит мне огромнейших усилий. Но не время сейчас для сантиментов.
Подхожу к сестре вплотную, и тихо, но твердо резюмирую, отрезая все пути назад:
– Тогда раз сестры у меня больше нет, веди себя в рамках делового партнерства и не суй свой нос в мои семейные дела.
Зойка хочет что-то ответить, но перебарывает себя, снова ухмыляется и кивает, будто сама себе. Несколько долгих секунд мы смотрим друг другу в глаза, ища в них что-то, за что можно было бы зацепиться и списать на обычную ссору, но увы, нет в них ничего, кроме горечи и взаимной обиды.
Не говоря больше ни слова, Зойка разворачивается и уходит, а я смотрю ей вслед, и так хреново делается на душе, что хоть вой. Сестра всегда занимала особое место в моей жизни, была тем человеком, в котором я никогда не сомневался и которому мог доверить, что угодно. Пусть за всей этой кутерьмой я и сам не заметил, как мы отдалились, сейчас очень остро ощущал свою потерю. Словно выжгли у меня в груди огромную дыру, и от поселившейся там пустоты даже дышать становиться трудно, ибо я точно знаю, никогда и никем ее не заполнить.
Хорошо, что мать не видит всего этого, а то бы сошла с ума. А ведь она говорила мне: «Не бери, сынок, Зойку в дело. Пусть у нее свое будет. Не пятная отношения деньгами. Вы оба слишком упрямы. Эгоцентрики к тому же. Не уживетесь.» Я тогда, помню, отмахнулся, а потом каждый раз бахвалился, мол ошиблась ты, мам. Но, как оказалось, мама никогда не ошибалась на наш с Зойкой счет, знала своих детей, как облупленных.
И про Ларку тоже сразу мне сказала: «Хорошая девочка, но не для тебя. Испортишь жизнь и себе, и ей.» Я снова не послушал, мама же больше не лезла. Как и всегда приняла мое право на собственные ошибки. Вздыхала только по временам, глядя на то, как мы с Лариской живем, но свое мнение держала при себе. Повторять одно и то же по двести раз она не любила, да и знала, что не мамкиного сынка вырастила, чтобы капать мне на мозги. Жаль, не слушал я ее в свое время. Хотя и сейчас, наверное, не стал бы. Все-таки баранья натура она такая – уверенная в своей правоте. Но было бы интересно послушать, что она сказала бы про Настьку.
Впрочем, поняла бы, наверное, меня. Она всегда понимала. Порой, даже гораздо лучше, чем я сам себя. Головой бы, конечно, покачала, повздыхала бы. Но, как и всегда, приняла бы своего «смутнОго», как звала меня бабка, сына. И приняла бы без упреков, нотаций и даже немого осуждения. Ее любовь и поддержка были безоговорочны, и абсолютны. Они дарили мне такую веру в себя, что слово «невозможно» для меня не существовало.
Сейчас я бы многое отдал, чтобы мать просто коснулась моего лица своей, загрубевшей от тяжелой работы, ладонью и с ласковой уверенностью, как умела только она, сказала: «Я знаю, что тебе очень плохо, сынок. Знаю, что стыдишься посмотреть детям в глаза, боишься не справиться. Это нормально. Ты ведь всего лишь человек. Не больше, не меньше. Однако, человек сильный. Просто соберись и вспомни, что нам не дается больше, чем мы можем унести.»
Так она всегда говорила в тяжелые для меня моменты. Мать была моим источником силы, и вдохновения. Повзрослев, я искал его в своих женщинах, но, увы, не находил. Каждый раз все заканчивалось каким-то необъяснимым разочарованием и неудовлетворенностью, словно я сидел у фонтана и умирал от жажды. В какой-то момент это стало для меня нормой, пока я не встретил мою Настьку.
Иногда думаешь, что же в ней такого особенного, чем она лучше? Такие вопросы всегда возникают, если уходишь из одних отношений в другие. Начинаешь сравнивать, искать причины и недоумевать, если сравнения отнюдь не в пользу твоего выбора. Но суть в том, что особенным для нас человека делает отнюдь не красота, не ум, не возраст, а только лишь то, насколько ощущаешь в нем своё, родное. В Настьке я почувствовал это на все сто. Моя она женщина. Моя во всех смыслах и отношениях, а потому особенная, та самая. Вот и все причины.
Эти мысли отрезвляют, напоминая, что не время для меланхолии. Нужно сконцентрироваться, взять свои эмоции под контроль и направить силы в дело. Словно в подтверждение мне звонит Гридасик.
– Ну, что, перехватили? – спрашиваю нетерпеливо в надежде, что успели, но Гридас тут же убивает ее на корню.
– Нет, Серег. Она уехала.
– Куда, бл*дь, уехала? – мгновенно теряю едва обретенное самообладание. Внутри все холодеет, и я едва держусь, чтобы не пуститься на поиски самому. Твою мать, что же я так тупанул-то, почему не отправил за ней сразу охрану?
Дебил! Тупоголовый дебил! – крою себя на чем свет, Гридасик меж тем дает отчет.
– Мы взяли парня. Он говорит, что по ее просьбе отвез ее на вокзал. Однако на какой автобус или поезд она села, он не в курсе. Она попросила его не следить за ней, так как очень боялась, что ее обнаружат…
– Что? Какой еще, нахрен, вокзал? Какой автобус? Ну-ка дай мне этого кудрявого, -распоряжаюсь, пытаясь сообразить, что к чему.
Учитывая, сколько Настька противилась переезду, такой прыти я от нее не ожидал. Впрочем, после столь лютого позора вряд ли стоит чему-то удивляться.
Перепугалась девчонка. Знает ведь, что дома ничего хорошего не ждет и на меня в свете расставания надежды никакой, вот и драпанула. И вроде бы логично все, но что-то мне подсказывает не в этом суть. Не похоже это на Настьку. Совсем не похоже.
– Значит так, рассказывай: что говорила, как себя вела, о чем просила, – требую, как только слышу сопение додика в трубке. Он, к счастью, не телится и четко рапортует:
– Ничего она особо не говорила. Сначала плакала, а потом как заведенная испуганно повторяла, что ей надо уехать. Попросила меня отвезти ее на вокзал, но на входе сказала, чтобы не ходил за ней.
– И ты вот так взял и не пошел. Отпустил девку в состоянии аффекта, даже ничего не спросив? – уточняю, не скрывая скептиза, и не в силах сдерживаться, угрожающе рычу. – Ты меня, бл*дь, за идиота держишь? Может, с тобой на другом языке поговорить?
– Я вас ни за кого не держу! – цедит пацан сквозь зубы. – Настя именно этого и боялась: что я расколюсь на допросе. Извинившись, она сказала, что, если бы дело было только в ней, она бы не поставила меня в такое положение, но теперь она так рисковать не может. Я не знаю, что это все значит. Объясняться было некогда, она очень спешила. Судя по всему, побег она планировала давно, так как по дороге позвонила кому-то и сказала, что скоро подъедет и заберет сумку. Телефон, естественно, удалила. Это все, что я знаю. Знал бы больше, сказал, так как понимаю, что вы смогли бы обеспечить ей безопасность…
Он еще что-то тараторит, а у меня шестеренки в голове крутятся с бешеной скоростью в попытке сложить пазлы в единую картинку.
Что значит «давно планировала побег»? И почему теперь не может так рисковать? Не в Настькином характере подставлять кого-то под удар ради собственной шкуры. Что, блин, это все значит? Чем ее запугала мамаша?
Впрочем, сейчас самое главное – найти Настьку, а потом уже разбираться, что к чему.
– Передай трубку моему человеку, – устало потираю лоб, поняв, что пацан с большей вероятностью сказал правду.
– Слушаю, Серег, какие дальше телодвижения? – спрашивает Гридасик.
– Дуйте на вокзал, спрашивайте, какие за последний час отбыли рейсы, и догоняйте. Опросите кассирш, охранников… Ну, ты понял, короче.
– Понял.
– И за пацаном пусть кто-нибудь следит, мало ли что…
– Хорошо.
– Давай, держи меня в курсе.
Гридасик ничего не отвечая, сбрасывает звонок, я же не успеваю перевести дух, как слышу позади Ларкин голос:
– Боже мой, у тебя дочь в таком состоянии, а ты – скотина поганая, о шалаве своей печешься. У тебя стыд вообще есть? У тебя хоть что-то, бл*дь, человеческое есть, сволочь ты проклятая?!
Что сказать?
Стыда у меня может и нет, а вот предел, за которым я перестаю себя контролировать, наступает в эту самую минуту. В груди начинает клокотать от бешенства, подстегивая разнести тут все к чертям собачьим.
Все-таки Ларка – бестолковая баба! Это же надо быть настолько дебильной, чтоб лезть мне под руку, когда я в таком состоянии! Впрочем, она никогда не соображала, в какие моменты лучше промолчать, а в какие – открывать свой рот.
Дура дурой! Ничему жизнь не учит.
– Пошла вон отсюда! Лучше не выводи меня! – угрожающе цежу сквозь зубы, продолжая стоять, повернувшись спиной, а то ведь окончательно слечу с катушек при виде вечно- перекошенной от злости мины.
Однако, женушка, как и всегда, сводит на «нет» все мои усилия.
– А то что? Что еще ты не сделал мне и моим детям? – кричит в ответ, доводя меня до точки кипения.
Не навались все разом, я бы, конечно, понял ее материнские чувства, да и вообще… Но не то она выбрала время для разборок, совершенно не то.
– Заткнись! Просто, бл*дь, закрой свой рот! – повернувшись, со всей дури припечатываю кулаком по столу, отчего посуда дребезжит на весь шатер. Ларка вздрагивает, но сразу же берет себя в руки и озлобленно выплевывает:
– Да что ты?! Смотрите-ка, как нам не нравится правда.
– Пошла ты на хрен со своей правдой!
– А она теперь не только моя, Долгов. Все слышали, как ты свою шлюшку трахаешь. И твои дети в том числе! Их тоже на хрен пошлешь?
– Я тебе еще раз повторяю, закрой свой поганый рот, не нарывайся! Что ты, мать твою, за идиотка такая? Вообще что ли ни черта не понимаешь?
– Да, не понимаю! Смотрю на тебя и не понимаю! Как, сука, можно быть таким скотом?! Господи, я думала, у тебя хотя бы дети – святое, а ты…
– А что я? Что я? – взорвавшись, ору не своим голосом. – Один – единственный раз допустил ошибку и сразу х*евым отцом стал? Так что ли?
– Да ты всегда был х*евым! – кричит Ларка в ответ. – Отец, который любит своих детей – уважает их мать.
– Пошла ты в жопу! Эту заезженную по*бень своим подругам -дурам втирай, а мне не надо! То у меня дети – святое, то уже отцом «всегда был х*евым». Определилась бы. И, если на то пошло, то из тебя так-то мать тоже херовая получается. Добрая бы разве терпела рядом с детьми х*евого отца или подавала бы дочери пример, как сломать хребет своей личности ради мужика?
– Что? – задохнувшись от негодования, смотрит Ларка на меня во все глаза, багровея от бешенства. -Ты… ты совсем что ли охерел, сволочь?!
– А что такое? Не нравится правда? – язвлю, возвращаю ей ее же слова.
– Какая правда?! Какая еще правда, скотина! -истерично орет она, срываясь на визг. – Да я всю жизнь ради детей… Ты как вообще можешь такое говорить?!
– Ну, ты же можешь, прекрасно зная, что я жопу рвал, чтоб у них было все самое лучшее. Или что, я мало дал своим детям? Или может, не уделял внимания? Бил, издевался, ломал психику? Что я до сегодняшнего дня сделал не так, чтобы ты меня мордой тыкала в моё «х*евое» отцовство?
У Ларки вырывается шокированный смешок.
– Что молчишь? Отвечай! – бросаю зло.
– А что толку отвечать, Долгов? Ты все равно любую ситуацию вывернешь под себя.
– Да неужели?! – смеюсь, хотя вообще ни разу не смешно. Трясет, как припадочного от бешенства. – Я ее выворачиваю, чтоб ты понимала, что все, что угодно можно извратить и переиначить, как вздумается. Я себя не оправдываю, но и говорить мне, что я не люблю своих детей или х*вый отец, никому не позволю! Поэтому еще раз повторяю – лучше заткнись! Все, что ты делаешь – все ни к месту, не вовремя. Сейчас надо с дочерью быть, а ты прибежала сцеживать яд. Правдой какой-то дрищешь. Че ты раньше то молчала, глотала эту самую правду?
Ларка тяжело сглатывает и, поджав дрожащие губенки, молча, прожигает меня взглядом, полным ненависти.
– Нечего сказать, да? – уточняю с кривой ухмылкой и, устало вздохнув, резюмирую. – Иди уже, подписывай брачный договор и заявление о разводе, хватит этого цирка.
– Всерьез думаешь, что после всего произошедшего, я тебе его так просто дам? – вздернув бровь, бросает она вызов, который вызывает у меня приступ какого-то злобного веселья.
– Я не думаю, я знаю, – парирую снисходительно и достаю пистолет. – Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я сейчас пошел и вышиб твоей алчной мамаше мозги.
– Чушь не неси! – обрывает меня Ларка, а сама настороженно следит за рукой, в которой зажат пистолет. Почуяла, видать, наконец, опасность.
– Чушь? На твоем месте я бы не был в этом так уверен. Мне уже терять нечего: дел у меня с твоей семейкой больше никаких, с детьми отношения похерены, руки пачкать мне не впервой, так что не советую брыкаться. Ты меня знаешь: мне море по колено, а твою мамашу пристрелить и вовсе за радость. Церемониться я больше ни с кем из вас не буду, так что иди и подписывай!
Ларка хочет что-то сказать, но понимая, что я не шучу и в самом деле готов, еще сильнее сжимает губы. Не говоря больше ни слова, она быстрым шагом покидает шатер, я же выдыхаю, зная, что через пару минут она стопроцентно вернется.
И точно: летит на всех парусах, горя праведным негодованием. Аж ноздри раздуваются.
– Что это значит? – кинув на стол договор, тыкает она в сумму отступных.
– А по-твоему? -издевательски приподнимаю бровь и, не видя смысла ходить вокруг да около, поясняю. – Ты же не думала, что я тебе на тормозах спущу твои тупые интриги с «беременностью» и угрозами Настьке? Вот считай, половина «ребенку» улетела. В подарок от папы.
– Ты… скотина! Я не буду это подписывать! – чеканит она дрожащим от ярости голосом, на меня же накатывает какое-то безразличие. Пожимаю плечами и спокойно парирую:
– Не подписывай. Только учти, через час эта сумма изменится на ноль, моих детей вывезут из страны, а ты останешься на похороны своей семейки. Если думаешь, что не решусь на такой шаг, то плохо ты меня знаешь. Еще раз повторю, мне терять нечего. Хочешь пойти на принцип – будет тебе принцип. Я в долгу не останусь: ударишь мне в спину и продашь акции, я ударю тебе в грудь. Думай, у тебя есть час, – бросаю напоследок и покидаю шатер.
Мне срочно нужно глотнуть свежего воздуха. Внутри все горит огнем, голова гудит и, если честно, не воевать хочется, а сдохнуть. Сил никаких.
Это же надо докатиться до такого п*здеца, чтоб собственной жене угрожать! Впрочем, с Ларкой, походу, по-другому быть и не могло. Все у нее шиворот – навыворот: где надо быть принципиальной – прогибается, где надо угомониться, гонор врубает. Правильно говорят, лучше застрелиться, чем жениться на бестолковой бабе.
К счастью, Ларка не совсем еще потеряла связь с реальностью. Спустя некоторое время, выходит из шатра и подойдя, смиряет меня полыхающим ненавистью взглядом.
– Подавись! – швыряет она мне в лицо договор. – Надеюсь, тебе все вернется.
Она уходит, я же смотрю на подписанные документы и ничего не чувствую, кроме иронии.
Смешно, а ведь я сдержал данное Настьке слово, только толку -то уже?
Пытаюсь понять, в какой момент потерял контроль над ситуацией, но ни хера сообразить не могу. Вроде все по плану шло еще вчера, а теперь…
Смотрю, как Ларка с детьми и тещей с тестем покидают дом, и будто каменная плита на грудь опускается. Вся жизнь летит в тартары с немыслимой скоростью и знать бы ради чего.
Настька, Настька… Где же ты есть?
Часы показывают четыре утра, когда в доме не остается никого, кроме меня и охраны. Все следы несостоявшегося праздника, наконец, убраны и не мозолят глаза, вызывая чувство досады.
Устроил я, конечно, дочери день рождение… Как теперь и что будет, хрен знает.
Поспать бы не мешало. На свежую голову оно как-то лучше соображается, но какой мне теперь сон?!
Гридасик к тому же не отзвонился, а должен бы уже, но, видимо, не напал еще на след. Что очень сильно напрягает.
Подавляю тяжелый вздох и сверлю взглядом дисплей молчащего телефона. Только сейчас доходит, что нужно вставить старую симку. Шифроваться уже все равно нет никакого смысла. А Настька, может, звонила откуда-нибудь или что-то написала.
Быстрым шагом иду в кабинет, пытаясь вспомнить, куда положил эту пластмаску. И как только раньше не догадался проверить? С этими разборками вообще мозги набекрень. Правда, от моих озарений ситуация яснее не становится. На меня сыпется куча уведомлений о звонках с неизвестных мне номеров, и только несколько сообщений от моей девочки с просьбой срочно перезвонить.
Когда расстался с ней на той остановке, кипел целую неделю, как долбанный самовар, и даже думал, что все – в жопу этот цирк. Ну, допекла она меня конкретно. Я вроде все понимал и сомнения ее, и метания, и почему на Ларкину ересь повелась, но в то же время внутри, как заноза, сидело что-то. Сам, если честно, не знал, что за херня со мной творится. Вроде ситуация выеденного яйца не стоила: пара фраз и Настька бы вместе со мной посмеялась над Ларкиным бредом в лучших традициях бразильских сериалов. Но меня, как малолетнего пацана, накрыло какой-то сопливой мутью.
Хотелось, чтобы хотя бы Настька понимала, верила, поддерживала или на худой конец просто не создавала проблем, пока я бьюсь за наше с ней будущее.
Пусть, я сам наломал дров, сам подорвал ее доверие и до последнего не мог дать ей нормальных отношений, но, мать ее за ногу, она же знала, почему. Знала, в каком я сейчас положении. Я же перед ней распинался каждый чертов раз, объясняя все это, и просил всего об одной – единственной вещи – дать мне время. Всего лишь гребанное время! В конце концов, неужели так сложно было дождаться обозначенных ей же сроков?
Не знаю, может, я многого требовал от девятнадцатилетней девчонки, но мне казалось, что она тоже могла бы хоть чуть- чуть постараться, если не доверять, то хотя бы разобраться в ситуация, а не рубить сразу с плеча и демонстрировать свой характер.
В общем, цепануло меня не слабо, и я уперся, как баран в стену. Не мог себя пересилить, хоть убей, да и заеб*лся, если честно, в одного тащить.
Когда она начала названивать, взбеленился еще больше. Вымораживал меня этот детский сад неимоверно, поэтому сбросил вызов. Чтоб падла за языком в следующий раз следила. А то сначала ей, понимаешь ли, говорить со мной не о чем, потом телефон обрывает.
Нет, так она у меня себя вести не будет! – решил я и дал ей время поразмыслить над своим поведением, отправляя ее в черный список. Позже я, конечно, немного остыл, успокоился, нашел ей, как всегда, кучу оправданий, на возраст списал. И всё… меня снова потянуло. Потянуло со страшной силой. Вернулась эта лютая, нестерпимая потребность в ней. Ни на работе сконцентрироваться не мог, ни спать толком, да вообще ни хрена. Все мысли об этой паскуде.
Как она? Что делает? О чем думает?
Соскучился я по ней. По голоску ее звонкому, по заливистому смеху, по запаху нежному, по ее солнечной улыбке. Ночью так вообще башню срывало. Смотрел на нее обнаженную на картине и вспоминал, какая она на вкус, как сладко, тихо стонет от удовольствия, как в ней ох*енно влажно и горячо. От этих воспоминаний в буквальном смысле начинало ломать. Член стоял, как в шестнадцать: хоть душ холодный принимай, хоть дрочи, все равно стоит и ее требует. Я уже хотел послать все эти воспитательно-профилактические меры и рвануть к ней. К тому времени у нее должны были мозги на место встать, но тут мне сообщили, что мои планы беспалевного отступления могут накрыться медным тазом: Акерман – сука таки женился на какой-то модельке.
Пришлось срочно лететь сначала в Москву, потом в Нью Йорк. По дороге выяснилось, что за мной идет слежка и мой телефон прослушивают. Симку я сразу же вытащил, а следы пришлось запутывать.
Целую неделю мы с Гридасиком колесили по Европе и только потом полетели в Нью Йорк. Гридаса я взял с собой, так как больше никому настолько не доверял, чтобы позволить организовать Настькин отъезд, когда ситуация начнет накаляться. Мне нужно было, чтобы в чужой стране он себя чувствовал, как рыба в воде, и Настька с ним была, как за каменной стеной.
Все старые приготовления, естественно, пошли псу под хвост. Зойка и ее люди были в курсе моих планов касательно Настьки. Зная, отношение сестры, я не мог так рисковать. И без того лоханулся: приставил к Настьке на время отъезда Зойкину, как теперь выяснилось, крысу, которая ни хрена толком сказать не могла, кроме заученного: «все нормально было, ничего странного не заметил».
Мне очень хотелось в это верить. И когда я увидел мою девочку сегодня вечером, подумал, что этот чертила не соврал. Такой она выглядела цветущей, свежей, невероятно притягательной.
Я, как придурок, завис с открытым ртом и не мог оторвать взгляд. Словно впервые увидел ее и поплыл от этой неземной красоты. В штанах моментально стало тесно. На автомате я начал просчитывать варианты, как незаметно умыкнуть Настьку «на пару слов», а то ведь с ума сошел бы, пока дождался конца торжества.
К счастью, кое-как, не без помощи толкнувшей меня в бок сестрицы, вспомнил, где я и что здесь куча шакалов, только и ждущих, что оступлюсь и открою свои слабые места. Поэтому невероятным усилием воли отвел взгляд и сконцентрировался на моем госте из Минпромэнерго.
И у меня вроде бы даже получилось, хотя это было п*здец, как сложно. Я чувствовал Настькин пристальный взгляд, чувствовал, что она пытается перехватить мой, но старательно изображал незаинтересованность, чтоб никто даже близко не заподозрил, а главное, чтобы следящие за мной твари поверили, что Настька для меня была просто очередным балдежом.
Однако, стоило ей выйти танцевать, как весь мой самоконтроль полетел к чертям. Поначалу я, конечно, не заметил, что происходит на танцполе, был слишком сконцентрирован на разговоре с чинушиком из Минпромэнерго, а потом этот хмырь выдал, обращая мое внимание:
– Хороша девка! Крепкая, здоровьем пышет. Сразу выделяется на фоне этих заморышей. Вот такую надо брать, чтоб детей рожала! Всё при ней: и рост, и стать, и пропорции, и главное – ногу, смотри, как правильно ставит. А то ведь кругом одни конделяпки: то плоскостопие, то во внутрь стопа заваливается, то наружу, то косолапит. А стопа – это фундамент здорового организма! Я теперь по ногам сразу определяю здоровая баба или хилуша. Сейчас девки-то пошли все больные, кривые. Ни пропорций, ни мышечного каркаса: либо кости одни, либо жир. Жрут че попало и как попало, пьют, курят, сидят на жопе, ни хера не делают, а потом рожают черти что и по больницам с этими задохликами таскаются. А у этой сразу видно, гены, что надо. Крепышей кому-то нарожает отменных.
Я хмыкнул и понимающе улыбнулся, любуясь моей Настькой. Рассуждения чинушика не вызывали негатив, напротив веселили. Он смотрел на мою девочку не столько по-мужски, сколько просто, как эксперт. И я его понимал: после сорока, если ты, конечно, не совсем тупой, женскую красоту оцениваешь, прежде всего, с точки зрения здоровья. Всей этой шелухой, на которую ведешься по молодости: косметикой, модным, ярким шмотьем и вызывающим поведением уже не замылишь глаз. А Настька у меня действительно ладная девка, той редкой красоты, глядя на которую понимаешь на уровне первобытных инстинктов, что с такой потомство будет и в самом деле отменное. Хотя до этого момента я, если честно, о совместных детях не думал. Просто знал, что буду не против, если Настька забеременеет.
Как-то у меня без особых думок и сантиментов это дело всегда было. Родилась Олька, я порадовался, родился Дениска, тоже был рад, но вот так, чтобы по-настоящему захотел, такое только этим вечером впервые нахлынуло.
Смотрел на Настьку и понимал, что хочу. Хочу, чтоб родила мне детей: девчонок с такими же золотыми косами и зеленющими глазами, и высоченных, здоровенных пацанов. Но причина отнюдь не в том, что она ох*еть, какая фертильная, а потому что это именно она.
С ней хотелось не просто из любопытства пару раз на узи сходить и прикладывать по вечерам ухо к округлому животу. С ней хотелось прожить, прочувствовать каждую минуту этих девяти месяцев. Хотелось баловать ее, терпеть ее капризы, перемены настроения, целовать ее огромный живот, болтать с ним, как в тех сопливых фильмах, наблюдать, как меняется она, как растет в ней мой ребенок, волноваться вместе с ней, переживать, участвовать во всех этих приготовлениях, а не просто кивать головой между делом. С ней все это становилось чем -то гораздо большим, чем чудом физиологии.
Наверное, я – клинический идиот. Вокруг такой трешак, а я сидел, мечтал о детях. Впрочем, глядя, на то, как Настька выплясывала передо мной, думать о продолжении рода, пожалуй, было самое оно.
Смотрел, как она соблазнительно выгибается, как дразняще скользит руками, оглаживая грудь и бедра, ловил ее манящий взгляд, и едва казанки не закусывал, чтоб не взвыть. Член колом стоял, а из ушей чуть ли пар не валил.
Шутка ли, трахался месяц назад и то впопыхах, да в подсобке! Да я едва держался, чтоб не вскочить и не утащить ее в ближайший закуток!
Не знаю, как мне хватило сил разыграть этот бл*дский спектакль, когда она так вызывающе смело пригласила меня потанцевать. Такой она в этот момент была отчаянной, безбашенной, сексуальной в своей дерзости и упрямстве, что дух захватывало. А ведь казалось, влюбиться еще больше просто невозможно, но я влюблялся. Пусть ее выходка была совершенно не к месту и не вовремя, но меня она по-настоящему впечатлила. Впервые моя девочка боролась за нас, боролось без стыда, без совести, но так, черт возьми, красиво.
Однако, я должен был сделать вид, что все кончено, на случай, если кто-то о чем-то догадывается или узнает. Я хотел, чтобы всё это шакалье думало, что Настька не имеет для меня никакого значения, хотя все внутри сжималось от ее потухшего взгляда и промелькнувших в нем слез.
Прости, маленькая! Так нужно было, – мысленно повторял я, глядя ей вслед. Внутри у меня бушевала буря, которую даже обещание объяснить все после праздника, никак не успокаивало. Хреново было.
– Ну, ты даешь, Сергей, такой девушке отворот – поворот дал! Я бы ни за что не отказался, да простит меня твоя жена! – не понимая, что происходит, весело пожурил меня чинушик, немного разряжая атмосферу.
Я натянуто оскалился и опрокинул в себя новую порцию коньяка. Я бы тоже ни за что не отказался, если бы не знал, что, как только коснусь ее, мозги у меня окончательно поплывут.
Не смогу я сдерживаться. Ну, просто не смогу! Пох*й мне на все станет: на родню, на врагов, на день рождение дочери. Жрать буду глазами, лапать начну, шептать пошлый бред, в любви признаваться, а она ведь тоже голодная и тоже соскучилась, поплывет вместе со мной однозначно. И тогда пиши пропало: только слепой не поймет, что между нами отнюдь не отношения «папа подруги и подруга дочери».
Впрочем, если бы я знал, чем этот вечер закончиться, не стал бы морозиться. Понятно, что Сластёнка на такой отчаянный шаг решилась не просто так, значит было что-то «странное», о чем Зойкин выкормыш умолчал. Надо бы его хорошенько допросить.
С этими мыслями звоню Лёхе.
– Да, Сергей Эльдарович, – дыша, как после хорошей пробежки отвечает он. На бэкграунде у него слышится плачь и крики, однако они не вызывают у меня абсолютно никаких эмоций. Я давно уже разучился жалеть дебилоидов, которые берут на себя чересчур много смелости и не заботятся ни о себе, ни о своей собственной семье.
– Трудитесь? – отмечаю буднично.
– Ага, в поте лица, – со смешком отзывается Лёха.
– Что эта курва говорит? Кто ей помог?
– Да, никакой интриги, Сергей Эльдарович, она просто озлобленная, безмозглая дура. С Ольгой Сергеевной у них произошел конфликт после Нового года, в колледже ее начали травить. Затравили так, что она даже чуть таблеток не нажралась, родители вовремя среагировали, ну а потом услышала, как вы это… ну, с этой…
– Я понял. Дальше, – закатываю глаза, поражаясь Лехиному кретинизму. Тридцать лет дурню, а он все тык – мыкает и робеет, как придурок.
– Ну, в общем, диджей – ее двоюродный брат, – продолжает он. – Попросила она его передать запись, он и передал. Но я уже отправил к нему пару парней, чтоб в следующий раз так рьяно родственникам не помогал.
– Молодец. Ладно, заканчивайте там, только не переусердствуйте, – наказываю Лёхе напоследок и, не дожидаясь его послушного «хорошо, Сергей Эльдарович», звоню Гридасику.
– Серёг, как раз, хотел тебе звонить. Напали на след, узнали, докуда купила билет. Помчали по короткому пути, чтоб не опоздать, но выяснилось, что она сошла с автобуса в другом городе, – торопливо отчитывается Гридасик.
– Сама сошла или помог кто? – втянув с шумом воздух, едва сдерживаю крутящийся на языке мат.
– Вроде сама.
– Что значит «вроде»? – рычу, моментально выходя из себя. – Вы что, бл*дь, уже, девчонку найти не в состоянии?!
– Серёга, не накаляй. Делаем все, что в наших силах. Сейчас доедем до этого городишки и там уже будем узнавать, что да как… Потом отзвонюсь.
– Давай. Найди мне ее, Гридас! Землю рой, но найди! Иначе…
– Я понял, Серёг, найдем твою девочку, не кипишуй, -заверяет Гридасик, однако спустя неделю песня все та же.
Сказать, что я на взводе – не сказать ничего. От бешенства и напряжения меня рвало на части, и я срывался на всех, кто попадался под руку. Каждую ночь я до изнеможения колотил грушу и наворачивал круги в бассейне, чтобы хоть как-то разгрузить голову, но ни черта не помогало. Нервяк был такой, что я не мог ни жрать, ни спать, ни даже толком побриться, чтобы не изрезать себе всю рожу.
Всё трещало по швам: Настьки нигде не было, поиски зашли в тупик. Гандон из Минпромэнерго начал какого-то лешего ломаться, и разрешение на продажу акций зарубеж повисло в воздухе, а мои люди до сих пор не нашли на этого чинушу достойного компромата, чтобы как следует надавить. План вывоза детей и Ларки пришлось переигрывать из-за Зойки, поэтому тоже все шло не очень -то и гладко, но апофеозом п*здеца стал звонок зятя.
– Серёга, у меня плохие новости, – объявляет он без лишних расшаркиваний. – Нашли того ухаря, из-за которого произошла губернаторская авария. Так вот он из Измайловских, они утверждают, что по осени у тебя с ними была встреча и договаривались, как раз о том, чтобы убрать губернатора.
Удивлен ли я? Пожалуй, нет. То, что Измайловские скооперируются с Можайским, было очевидно, я им обоим костью в горле. Однако, в чем прикол, я так не понял. Доказательств у них никаких. Такую ересь может любой Вася Пупкин наговорить и что?
Наверное, я произнес это вслух, потому что последовала еще одна, уже более серьезная новость:
– У них есть свидетель, Серёг, а у свидетеля на руках запись твоего разговор на эту тему.
– Что за свидетель? – уточняю вкрадчиво. Внутри начинает скручиваться тяжелый, ноющий узел, и я с шумом втягиваю воздух.
– Не знаю, это дело ведет столичная прокуратура, – отвечает зять. – У меня, конечно, есть кое-какие связи, но сам понимаешь, это не моя территория. Все, что мне сообщили, я тебе сказал. Так что готовься, сегодня или завтра будет арест. До суда под залог не надейся, дело громкое, шум страшный подымут.
– Понял, – закуривая, тяну на автомате и начинаю закипать, – кроме одного: ты, сука, хочешь мне сказать, что только сейчас узнал о предварительном расследовании?
– Серёг, я правда, только узнал, – врет этот мудила и тут же начинает оправдываться. Но я уже не слушаю, сбрасываю звонок, и уставившись в одну точку, докуриваю сигарету, пытаясь упорядочить мечущиеся мысли и набросать план действий.
Прежде всего, беру свой новый спутниковый телефон, купленный, как раз, для ситуации под грифом «п*здец» и звоню своему адвокату, чтобы он бросал все дела и вылетал ко мне. Далее отдаю распоряжение своим людям не спускать глаз со второй семьи зятя, и в случае чего действовать через его спиногрызов и новую бабу. После набираю Гридасу и обрисовываю ситуацию.
– Поиски пусть продолжают, – даю последние указания. – А ты следи за губернаторской семьей. Если через три дня ничего не найдете, позвонишь Настькиной матери и предложишь встречу. Оцени ситуацию, ее поведение. Если понадобиться надави тем компроматом, который я дал. Эта сука за свою шкуру очень сильно боится, должна пойти на контакт. И как только организуешь Настькин побег, сразу же вывози из страны. Со мной связь держи через адвоката. План помнишь?
– Помню, Серёг, не волнуйся! – заверяет Гридасик и тяжело вздохнув, уточняет. – Сам -то как? Выберешься?
Я усмехаюсь. Выбраться -то я выберусь. Но вопрос – как?
Знать бы, что за свидетель и что за запись. Впрочем, цивилизованно и по закону меня в любом случае не выпустят. Придется убирать всех подряд и без разбору. Наверняка Можайский с Елисеевым подготовили хороший пресс в СИЗО, чтобы подписал передачу акций.
Вот только хрен им, а не акции. На меня работает очень компетентная команда юристов, да и мой авторитет, и вес сыграют свою роль: сотрудники нашей доблестной правоохранительной службы вряд ли осмелятся на противоправные действия. А что касается «козлов» в камере, так и мы тоже не пальцем деланные и в тюремных кругах свои подвязки имеем, поэтому уверенно отвечаю Гридасику:
– Выберусь, Гридасик, ты главное – Настьку мою найди, а я выберусь.
После разговора с Гридасиком, очередь доходит до команды бойцов, на которой лежит безопасность моих детей и Ларки. Мы проходимся по основному плану, я даю парочку новых указаний и, обговорив возможные проблемы, отключаю телефон.
Что ж, все, что я мог – я сделал. Остальное, как говорится, в руках Божьих. Надеюсь, Он там хоть чуть-чуть, если не меня, то хотя бы моих детей и Настьку любит.
С этими мыслями спускаюсь к машине и прошу водителя отвезти меня в дом тестя. Как бы ни ломало, как бы не было стыдно и неловко, но я должен попрощаться с детьми, поговорить с Олькой. Не хочу, чтобы последнее, что она помнила обо мне, было то, как я трахаю ее подружку.
Ларкина родня встречает меня неприязненными взглядами.
– Если бы не внуки…– цедит теща, преградив путь в дом, но тут же замолкает. Видимо, сообразив, что, если бы не дети, я бы уже давным-давно послал ее на хер, а то и еще что похуже.
К счастью, от пустых склок отвлекает счастливый возглас Дениски, бегущего мне навстречу.
– Папа! Ура, ты приехал! – пожимает он мне руку и обнимает так крепко, что у меня внутри все переворачивается от этой чистой, незамутненной радости. Все проблемы отступают и кажутся чем-то незначительным, пока сын торопливо рассказывает, как он провел последнюю неделю.
– Знаешь, а Оля сказала, что ты ей больше не отец, – признается он тихо, когда мы поднимаемся к нему в комнату.
– Вот как… – усмехаюсь невесело и отвожу взгляд, не зная, что на это ответить. Впрочем, Дениске ответ и не требуется.
– Я ей сказал, что она – дура! И что, если ты ей не отец, то пусть идет и живет тогда на свои деньги! – со всей горячностью провозглашает мой маленький адвокат. Я невольно улыбаюсь и треплю его по всклоченным вихрам, дивясь совсем не детским рассуждениям.
– Это где ты такие разговоры услышал? -спрашиваю осторожно, но Дениску все равно задевает, что я усомнился в его способности мыслить по-взрослому.
– Нигде! Я уже большой и сам все понимаю! -нахмурившись, отрезает он обиженно. Мне снова хочется улыбнуться, но сдерживаюсь. В таком возрасте крайне важно, чтобы тебя воспринимали всерьез, поэтому хлопаю сына по плечу и миролюбиво заверяю:
– Знаю, сынок, просто не думал, что у тебя такой материалистический подход ко всему.
– Не ко всему. Но либо ты гордый до конца, либо заткнись! – снова отправляет он меня в нокаут моими же собственными словами, сказанными когда-то кому-то из родни.
Втягиваю с шумом воздух и пытаюсь придумать ответ. Конфронтировать самого себя довольно непростая задача, но я должен потушить этот огонек враждебности к Ольке.
– Сынок, ты, конечно, прав и я с тобой согласен. Но когда дело касается близких людей, не все так просто. Мы должны делать им скидку и идти на уступки. В этом, собственно, и заключается проявление привязанности и родства. Она -твоя сестра…
– А ты – мой отец! – возражает он, понимая, к чему я клоню.
– Да. И у меня к тебе просьба, – переобуваюсь, как всегда, на ходу и меняю тактику. – Не ругайся из-за меня с сестрой. Она просто сейчас очень обижена, вот ее и заносит. Со временем эта обида пройдет и, возможно, она пересмотрит свое отношение ко мне. В любом случае пообещай, что будешь для сестры хорошим братом. Ты ведь знаешь, что на днях вы уедите и возможно…
– Бабушка сказала, что ты уходишь от нас и у тебя теперь будет другая семья, – выпаливает сын, отводя взгляд и краснея до корней волос. Я же едва сдерживаю мат. Вот ведь старая крыса! Никак не угомониться.
– Сынок, – собравшись с мыслями, заглядываю ему в глаза. Вести такие разговоры мне не по себе, да и не умею я, если честно. Но куда деваться? Заварил – расхлебывай, поэтому продолжаю, – мы действительно с мамой развелись и больше не будем жить вместе, но это ничего не меняет в моем отношении к тебе и к твоей сестре. Я всегда с вами и для вас. Вы – моё всё и это ничто никогда не изменит: ни разные дома, ни наши разногласия с мамой, ни новая семья и дети, если они появятся. Я хочу, чтобы ты всегда помнил, кто бы что ни говорил тебе обо мне, я вас очень люблю с сестрой. Никогда не сомневайся в этом. Ладно?
Дениска кивает, я же продолжаю:
– И пообещай, что в мое отсутствие будешь для мамы и сестры помощником. Ты теперь здесь за главного, сынок, хорошо?
– Хорошо, пап, – обещает он и, помявшись, бросается мне на шею, стараясь не показывать слез.
Я и сам держусь на честном слове. Втягиваю с шумом запах его волос и сжимаю крепко-крепко, пытаясь запомнить. Зная, что, когда увижу в следующий раз, сын будет выглядеть совершенно иначе. Дети в этом возрасте меняются очень быстро, а мне потребуется немало времени, чтобы закрыть все старые двери.
Мы еще немного болтаем о спорте, планах, обязанностях, но как-то постепенно диалог сходит на «нет». Прощание дается нелегко, но я стараюсь улыбаться, Дениска тоже силится сквозь слезы. Не говоря ни слова, вручает мне фигурку своего любимого, коллекционного солдатика. Я тяжело сглатываю и благодарно киваю, понимая все, что мой ребенок хотел этим сказать. Целую его напоследок и торопливо ухожу, чтобы не видеть его слез.
В комнату к дочери иду с тяжелым сердцем. К счастью, на пути никто из родственников не попадается и удается немного собраться с силами. Однако я все равно несколько минут расхаживаю взад – вперед в коридоре, не решаясь войти.
Я не знаю, что мне сказать и, как вообще Олька отреагирует на мой визит, но не могу уйти, не попытавшись поговорить. Поэтому стучу и, не дождавшись ответа, открываю дверь.
Дочь стоит у окна, повернувшись ко мне спиной. Вся ее поза выдает напряжение и ожидание. Это радует. По крайней мере, она хотя бы готова выслушать.
– Здравствуй, Мышонок, – замерев в нескольких шагах от нее, начинаю осторожно.
Олька молчит и кажется, даже не дышит. Я же лихорадочно подыскиваю слова, преодолевая эту сковывающую изнутри неловкость и стыд.
– Знаю, ты не хочешь меня видеть и, уж тем более, обсуждать произошедшее, но обстоятельства складываются таким образом, что возможно, мы потом вообще не сможем поговорить, а я бы не хотел, чтобы между нами остались нерешенные вопросы.
– А что тут решать? – вырывается у Ольки смешок. Дочь поворачивается и обжигает меня взглядом, полным отчуждения. Я отвожу свой, не в силах выдержать то, с каким отвращением она смотрит на меня.
– Оля, – вздыхаю тяжело, но она не дает мне сказать ни слова.
– Не надо ничего говорить. Я не могу даже слышать об этом. Мне противно! Меня тошнит от вас! Я вспоминаю все эти ее рассказы и… Господи! Я чувствую себя грязной, будто эта ваша мерзость…
– Оля, пожалуйста! – обрываю ее истерику. – Меньше всего я хотел, чтобы было больно тебе. Ты – мой ребенок, ты – самое дорогое, что у меня есть. И это никогда не изменится…
– Замолчи! Я не хочу это слушать… Ты омерзителен!
– Нет, ты выслушаешь, Оля! Другой возможности может и не быть.
– И пусть не будет! – срывается она на крик. – Для меня ты умер в тот самый момент, когда эта мразь открыла свой рот.
– Пусть так, – соглашаюсь через силу, напоминая себе, что в ней говорит обида и боль. – Я заслужил, я действительно перед тобой очень виноват. Прости, что заставил тебя стыдиться и чувствовать себя преданной! Прости, что допустил и довел ситуацию до такого отвратительного финала. Я – хреновый отец, хотя я очень старался быть для вас самым лучшим. Прости, что не справился и разочаровал. Но я хочу, чтобы ты знала, что бы ни произошло, твое место в моей жизни никто никогда не займет. Как и мое в твоей. Я всегда буду твоим папой: тем, кто учил тебя ходить, плавать, кататься на велике… кто мазал твои коленки зеленкой и вытирал слезы, когда придурок – Ванька обзывал тебя рыжухой. Кто, как сумасшедший перевернул весь город, когда ты впервые не пришла ночевать, – горько улыбнувшись своим воспоминаниям, сглатываю тяжело и, помедлив, продолжаю. – Первое твое слово было «папа» и после оно всегда было первым, что бы ни происходило в твоей жизни: успех, неудача, радость или горе ты всегда звала меня. Знаю, что больше так не будет, но… Я все тот же, я – твой папа, который всегда придет на твой зов и сделает все ради тебя. Просто я встретил девушку, которую полюбил, в которой нашел все то, что, к сожалению, не нашел в твоей матери. И это ничья-то вина или грех. Просто так бывает. Однажды злость пройдет, мышка, и ты простишь меня…
– Никогда я тебе этого не прощу! – всхлипнув, шепчет она, режа прямо по-живому. Внутри начинает нестерпимо гореть, но я, не обращая внимания, упрямо произношу:
– Простишь. Я тебя воспитал и знаю, на что ты способна ради своей семьи.
Олька хмыкает и, стерев слезы, качает головой.
– Жаль, что ты на это оказался не способен, папа.
Я усмехаюсь, не найдя подходящих слов. Да и что сказать? Признаться, что я убивал ради них? Калечил людей, судьбы, творил такое, что им и в кошмаре не приснится, только бы они спали спокойно?
Нет. О таком не говорят. Разве что только с Богом, надеясь, однажды получить прощение. Вот только мне Его прощение уже до фонаря. Все, что я хочу – это чтобы глаза моей Ольки вновь наполнились радостью, чтобы больше никогда не видеть в них этой боли, презрения и слёз. Чтобы моя малышка просто была счастлива.
И она будет. Обязательно будет. Вот только я уже вряд ли смогу разделить с ней это счастье, как прежде. Для меня ее глаза больше никогда не засияют. Что бы я ни делал и как бы ни старался, всегда будет эта пропасть.
Но я ведь знал, на что шел. Знал, что так будет. Однако, знать – это одно, а прочувствовать – совершенно другое. Ощущение, будто на живую кусок из груди вырвали.
Смотрю на плачущую дочь и скручивает всего, не могу ни слова из себя выдавить. Делаю шаг, чтобы подойти, но Олька выставляет руку и качает головой.
Я же втягиваю с шумом воздух и, понимая, что на этом все, шепчу:
– Я люблю тебя, Мышонок. Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить.
Дочь красноречиво отворачивается к окну и, обхватив себя за плечи, ждет, когда я уйду.
Бросаю на нее последний взгляд и, как бы ни ломало оставлять в таком состоянии, ухожу.
Провожать меня никто не выходит. Лишь, когда сажусь в машину, чувствую направленные со всех сторон взгляды. Они давят так, что тяжело вздохнуть. Слишком много за двадцать лет в них скопилось, как, впрочем, и у меня. Всю дорогу до дома пытаюсь справиться с эмоциями. Неимоверным усилием воли закапываю глубоко-глубоко вовнутрь этот груз и не зря. Как только захожу домой, подъезжает ОМОН и со всей помпой: выбиванием двери, ором, автоматами и укладыванием меня мордой в пол производят задержание, зачитывая постановление о нем.
Весь этот цирк призван, конечно же, чтобы дезориентировать, смешать мысли и заставить задницу сжиматься. Сколько ни понтуйся, а при виде ОМОНА очкуют абсолютно все, какие бы подвязки и где не были. Разница в том, что, когда очкую я, мне вообще море становиться по колено. Моя отмороженность в такие обостренные моменты расцветает во всей красе.
Вот и сейчас вместо того, чтобы справедливо опасаться, испытываю что-то сродни веселию и даже ностальгии. Вспоминаются молодые годы, весь этот движ, адреналин… Хотя знаю, что до приезда адвоката меня постараются, как следует, прессануть на допросе.
Судя по борзому задержанию, церемониться не станут. Крышу, видать, железобетонную пообещали, раз не бояться черти. Однозначно, в ход пойдет ток, дубинки, мешки на голову, да и в камере наверняка сюрприз поджидает.
И да: как только меня привозят в СИЗО, без промедлений и стандартной бумажной волокиты тащат на допрос, где восемь гнид скручивают, чтоб даже не пытался сопротивляться и оставить какие-то следы. Уткнув мордой в стол, меня херачат по почкам, да по голове, а на десерт прилетает ментовское излюбленное – электрошокером в солнышко, после чего по телу проходит мощная болевая судорога, от которой меня трясет, как сучку и мутнеет перед глазами.
Шутка ли, пятьдесят тысяч вольт?! Даже звериная злоба, что кипела во мне, пока сыпались удары дубинок, немного затихает, хотя все эти обнаглевшие дебилоиды, естественно, покойники. Никакая крыша им от моих парней не помощник. Впрочем, как и мои парни мне сейчас.
К приезду адвоката я измочален так, что едва ворочаю языком. Голова трещит, в ушах стоит такой гул, что кажется, будто я в эпицентре какой-то бомбежки. Про почки и говорить нечего: ссать мне кровью несколько дней. Однако, я держусь и стандартно шлю оперов на х*й, когда они предлагают мне подписать «чистосердечное» или пытаются надавить. До этих баранов не доходит, что метод выбран совершенно не тот. Бить меня бесполезно. Я, как боец муай тай, приучен терпеть боль и уже не особо к ней восприимчив.
Пожалуй, в который раз стоит сказать “спасибо” отцу за то, что херачил меня, как собаку. Переплюнуть его воспитательные меры просто нереально, хотя бы потому, что ничто в этом мире не сравниться с детскими впечатлениями. Однако, надо признать, что возраст все же дает о себе знать. В двадцать я бы даже не поморщился и этих восьмерых раскидал, как не хер делать. Так просто они бы меня однозначно не скрутили. А теперь вот то ли разнежился на спокойных водах, то ли и правда, старею, но дури и здоровья уже не хватает, чтобы переть против толпы.
С приездом адвоката «беседа», само собой, приобретает цивилизованный вид. Правда, показаний я никаких не даю, план защиты у нас еще не готов, так что мурыжат меня недолго.
А дальше начинается второй акт Марлезона. В камере ко мне подсаживают «утку», но этот олух настолько топорно пытается выуживать информацию и провоцировать на конфликт, что его попытки вызывают у меня лишь смех. Ночью становиться жарче: двое ухарей из ментовских крыс с заточками наперевес пытаются запугать, обещая разрисовать рожу и опустить в душе, если я не подпишу передачу акций, но поскольку я ожидал чего-то подобного, то недолго думая, одному бью в сонную артерию, отчего он сразу же теряет сознание и кулем валится на шконку, а второму делаю болевой на руку и, пока он обсыкается от боли, тихонько, чтоб не загреметь в изолятор за драку, обрисовываю расклад. К утру до всех этих чертей в камере доходит, что я не какой-то лох, которого можно так запросто прессануть, развести или запугать, поэтому вскоре передо мной начинают лебезить. Однако спать и принимать душ я все же не рискую.
Менты же, поняв спустя несколько дней, что я вполне себе освоился, перекидывают меня в другую камеру, пытаясь тем самым вывести из равновесия. Им это, само собой, удается: после нескольких бессонных ночей и будучи на постоянном шухере, нервы у меня ни к черту, поэтому едва не ведусь на провокацию какого-то блатняка и не разбиваю ему башку. Но вовремя напоминаю себе, что попадать в карцер мне нельзя, иначе отбитыми почками я не отделаюсь. К счастью, чуть позже, пообщавшись, нахожу двух мужиков с общими знакомыми, авторитет которых в воровском мире не пустой звук. Мужики оказываются вполне нормальными, с понятиями. Под их присмотром мне, наконец – то, удается немного поспать и принять нормально душ.
Спустя неделю мой тюремный быт, можно сказать, почти налажен. Без стычек, естественно, не обходится: меня по- прежнему пытаются спровоцировать и засадить в карцер, но я себя теперь контролирую четко и отпор даю исключительно в виде болевых или удушающих: никаких тебе следов, зато доносит информацию доходчиво и отбивает всякую охотку лезть. Не зря я все-таки решил осваивать борьбу. Как знал, что пригодиться.
Что касается следствия, то все бы ничего, если бы не этот гребанный «секретный свидетель». Сколько мы ни бились с адвокатом, имя не разглашалось и держалось в строжайшей тайне. Следователь обосновывал это тем, что мои люди могут представлять угрозу для жизни свидетеля, и очень активно манипулировал на этом, путая все карты. Я сломал голову, пытаясь понять, у кого на меня может быть что-то.
По всему получалось, что только у Зойки, и то в виде каких-то обтекаемых разговоров. Но поскольку зять утверждал, что есть железобетонные доказательства, то оставалось думать, что либо это очередное вранье, либо какая-то сфабрикованная херня. Но опять же, из чего фабриковать? Предположения, конечно, были, опасения тоже, однако уверенности ноль.
И все же я боялся, что сестра продалась. Поддалась своей алчности и обиде. Но пугали меня не столько последствия ее крысятничества, сколько тотальное разочарование. Пусть мы поставили точку в отношениях «брат-сестра», мне до сих пор не верилось, что Зойка способна пересечь эту черту. В конце концов, нас одинаково воспитывали и ценности закладывали одни. Осталось их, конечно, не так уж много, но какие-никакие они все же у нас есть. Поэтому грешить на Зойку не хотелось, и в то же время я не мог не поделиться сомнениями с адвокатом. Мне нужно было быть готовым к любому повороту событий.
Единственное, к чему я не знал, как подготовиться, так это к тому, что в оборот возьмут Настьку. Гридас все еще продолжал поиски. След был. Но я все время думал, не был ли он ложным, чтобы запутать, протянуть время? Вот, что меня по-настоящему беспокоило и сводило с ума. Я себе места не находил, стоило только представить, что моя девочка в лапах этих гандонов, а я здесь, связанный по рукам и ногам, и ни черта не могу сделать. Меня на части рвало. Жить от новостей до новостей, которые приносил адвокат, было подобно пытке. Я не представлял, что буду делать, если Настька у них и ее заставят давать против меня показания. Хотя мне совершенно не ясен смысл.
Нет, понятно, что Можайский может заставить ее наговорить все, что угодно. Но где они возьмут доказательства? Одно то, что она его падчерица уже ставит ее слова под сомнение, я уж не говорю про все остальное.
В общем, ее участие в суде виделось мне сомнительной затеей, но я не исключал и его. Гридасик никак не мог выйти на связь с Настькиной мамашей. Она, будто в воду канула: на светских мероприятиях не появлялась, да даже из дому не выходила, и это сильно напрягало. Я не мог понять, то ли Можайский так за семью боиться, то ли Настька у них в руках, и они не хотят никаких осечек, то ли хрен его знает, что вообще. Попытки моих ребят пробраться в дом не увенчались успехом. Можайский – сука подготовился. Можно было, конечно, начать беспределить и устроить перестрелку, но что-то я сильно сомневался, что они держат Настьку в доме. Оставалось только ждать суда, чтобы ситуация хоть как-то прояснилась. И я ждал. Ждал, как никогда и ничего.
К счастью, тянуть не стали. Уже через неделю меня конвоировали в суд, и я лицезрел все эти ненавистные рожи. Забавно, но через прутья решетки они видятся в каком-то более ясном свете: вчерашние друзья, партнеры и приятели больше не заглядывают подобострастно в рот и не корчат дружелюбие. О, нет! Теперь они все на коне, смотрят свысока и даже злорадно усмехаются. Сестра с зятем так вообще делают вид, что меня не существует. Даже с вечно – постной рожи Можайского спадает равнодушие. Кажется, еще чуть-чуть и этот хмырь начнет потирать руки от радости. Жёнка же его напротив, мрачнее тучи и швыряет в меня молнии одна за другой, в то время как я любуюсь ее зелеными глазищами и пухлыми, красивыми губами, которые она подарила моей девочке, хоть и понимаю, что сейчас вообще не время для сантиментов. Но я так соскучился, что готов даже в этой шалаве угадывать любимые черты.
Обведя взглядом собравшихся, понимаю, что одна теща остается верна себе – как и всегда, она похожа на раздутую индюшатину, готовую клюнуть, как только отвернусь. Меня это почему -то веселит и я, подмигнув, шлю ей залихватскую ухмылочку, чтоб сука даже не надеялась.
«Вы меня поимеете, только после того, как по очереди отсосете мне!» – откинувшись на спинку стула, принимаю расслабленную позу, но тут в зал входит судья, и секретарь объявляет:
– Прошу всех встать. Суд идет!
Мы поднимаемся и несколько секунд смотрим на судью. Мне повезло, по слухам вполне вменяемая баба.
– Здравствуйте! Прошу всех садиться, – властно распоряжается она и, переведя взгляд на мое дело, начинает стандартную речь. – Судебное заседание объявляется открытым. Рассматривается уголовное дело по обвинению Долгова Сергея Эльдаровича в совершении особо тяжкого преступления, предусмотренного частью четвертой и пятой статьи тридцатой уголовного кодекса Российской Федерации, пунктом «з» частью второй статьи сто пятой уголовного кодекса Российской Федерации: подстрекательство к покушению на убийство по найму. Статьей триста семнадцатой уголовного кодекса Российской Федерации: посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа, военнослужащего, а равно их близких в целях воспрепятствования законной деятельности указанных лиц. Статьей тридцать третьей уголовного кодекса Российской Федерации…
Пока судья перечисляет все «мои заслуги», зал едва не засыпает. Но наконец -то, секретарь объявляет, что все свидетели явились и о правилах поведения в суде предупреждены. Меня поднимают, устанавливают мою личность, тоже самое с потерпевшими, и начинается цирк.
Можайский своим громоподобным голосом со всей горячностью и апломбом пытается убедить судью, что он и его сподвижники – рьяные борцы против таких коррупционеров, как я. И что именно это причина, по которой я развязал кампанию сначала по очернению главы краевой администрации, а после по его устранению.
Дальше слово предоставляется «моему соучастнику» – исполнителю заказа, – какой-то Измайловской шестерке. После идет череда свидетелей, подтверждающих, что я имел отношения с Измайловской ОПГ, и была встреча, и шел разговор. Все очень обтекаемо, поэтому моему адвокату не составляет труда конфронтировать и опровергать весь этот бред. Так продолжается до тех пор, пока судья не вызывает следующего свидетеля:
– Свидетель Вознесенская приглашается в зал.
Услышав фамилию моей девочки, меня изнутри, будто парализует. Сам не замечаю, как поднимаюсь со стула и подхожу к решетке. Сластенка, вздрогнув, вскидывает на меня совершенно дикий, будто невменяемый взгляд и, тяжело сглотнув, тут же отводит его, спеша к трибуне.
Пока судья устанавливает ее личность, я лихорадочно осматриваю Настьку с ног до головы, ища признаки побоев и насилия, хоть и понимаю, что даже, если с ней что-то делали, я при всем желании не определю. Одежда вся закрытая, макияж безупречный, движений минимум. Замерев, прямая, как палка от напряжения, она смотрит прямо на судью и, кажется, даже не дышит. А я продолжаю искать, продолжаю жрать ее глазами, сжимая от бессилия решетку и едва не воя от того, что не смог уберечь, защитить и оградить от всего этого дерьма.
Меня просят сесть, но я не слышу, пока не встречаюсь взглядом с Можайским. Этот урод просто наслаждается моей немой паникой. На тонких губешках скользит удовлетворенная улыбка, от которой я просто-напросто зверею, но неимоверным усилием воли беру себя в руки и, пообещав взглядом, что этот черт ответит мне за каждую секунду, что моя девочка здесь, обращаюсь в слух. Судья, как раз, разрешает сторонам задать свидетелю вопросы.
– Спасибо, Ваша честь, – сразу же берет слово прокурор и обращается к Настьке. – Скажите, отношения, какого характера связывают вас с подсудимым.
– Личного, то есть… сексуального, – выдавливает она из себя и тут же поясняет. – Я была его любовницей с октября прошлого года по январь нынешнего.
– И вас не смущало, что подсудимый женат, отец вашей подруги и находиться в довольно напряженных отношениях с вашим отчимом? – тут же сориентировавшись, выпускает клыки мой адвокат, пытаясь с лету дискредитировать Настьку в глазах судьи.
Моя девочка вся скукоживается и виновато опускает голову, словно подсудимый не я, а она.
– Закрой рот и жди своей очереди! – сжав кулаки, шиплю своему защитничку. Прокурор тоже протестует против такого наглого вмешательства, но судья, как и всякая баба, не может упустить возможность отыграться на очередной «разлучнице», поэтому отклоняет протест и требует ответ.
Настька поднимает взгляд и, нервно сцепив руки в замок, тихо произносит:
– Смущало, но я не сразу узнала, что он женат и приходиться моей подруге отцом. Я не была знакома с ее родителями, так как мы жили в разных городах.
– Что было после того, как вы узнали правду? – задает прокурор наводящий вопрос. Я же понимаю, что этот спектакль отрепетирован от начала и до конца, поэтому уже не сомневаюсь, что мне потребуется перенос заседания.
– Я сразу же разорвала отношения. Но… – Настька запинается, прикусывает дрожащую губу и, втянув с шумом воздух, торопливо продолжает, – он начал угрожать, что меня изнасилуют где-нибудь в лесу или просто убьют, если я продолжу «ломаться» или кому-то что-то расскажу. На протяжении месяца он постоянно преследовал меня…
– Ой, вы посмотрите на нее! Преследовали ее! Сама вешалась на него на дне рождении, никого не стесняясь, как последняя шалава, а теперь корчит тут из себя! – выкрикивает вдруг теща, отчего в зале начинается гул и ругань. Настька бледнеет, как полотно и, пошатнувшись, хватается за трибуну, я машинально подскакиваю, но судья ударом молотка и окриком, призывает нас к порядку.
– Кто-то может подтвердить, что подсудимый преследовал вас? – уточняет прокурор, когда все занимают свои места.
– Да, очень многие, – судорожно вздохнув, кивает Настька.
Она упоминает таксиста, защищавшего ее от меня с пистолетом, преподшу по литературе, заставшую нас в коридоре колледжа за разборками. Рассказывает, как убегала от меня и стала причиной аварии, едва не попав под колеса машины, и что куча человек были свидетелями этого. Дальше следует рассказ про то, как я ее изнасиловал на кухне своего дома. На вопрос прокурора, почему она не подала заявление и не рассказала ничего родителям, со слезами признается, что ей было стыдно и она очень боялась, так как я ни раз поднимал на нее руку, причем на людях. Естественно, мне тут же припомнили случай в обезьяннике, где я при всех за волосы вытащил ее из камеры, а после швырнул на стол.
Чем больше она говорит, тем больше я охрениваю, насколько все складно и ладно выходит. Все ахают, охают, жалея бедную девочку, а я… я просто пытаюсь понять, зачем вот так вывалить подчистую все, что известно только нам двоим. Одно дело подогнать показания, исказить их, а другое – вывернуть все, абсолютно все, о чем вполне можно умолчать, наизнанку.
Нет, я понимаю, ее запугали, с ней, возможно, что-то делали, но у меня в голове не укладывалось то, что она вываливала все интимные подробности наших отношений. Я смотрел на нее, следил за ее мимикой, за ее движениями, но ни хрена не мог понять. Она стала похожа на говорящую статую: смотрела исключительно перед собой, плакала напоказ и говорила, как по учебнику. Если что и выдавало ее напряжение – так это побелевшие пальцы, которыми она цеплялась за свидетельскую трибуну, как за спасательный круг.
Тем временем она подводит свой рассказ к причине, по которой ее назначили свидетелем, а именно, к нашей поездке в Москву. Точнее, ее поездке к бабушке на каникулы, которая закончилась, так и не начавшись, поскольку я в очередной раз принудил ее к сожительству, угрожая расправой над отцом.
Ей богу, я едва держал себя в руках, чтобы не начать нервно ржать!
– В одну из ночей я случайно услышала, как он по телефону обсуждал, что моего отчима нужно убирать, – наконец, дает она первое здравое показание, относящееся к делу.
Теперь все становится на свои места. Но я все еще не понимал, в чем смысл. Где они возьмут доказательства? Однако, словно в ответ на мои мысли, Настька едва слышно признается:
– У меня был телефон, поэтому я успела немного записать на диктофон, что он говорил.
Повисает короткая пауза, в которой подобно выстрелу раздается красноречивый Зойкин смешок. Машинально поворачиваюсь и встречаюсь с ее «я же тебе говорила» взглядом, от которого внутри начинает все сворачиваться в тяжелый, ноющий жгут. Снова смотрю на Настьку, мысленно прося ее повернуться. Мне нужно взглянуть ей в лицо, чтобы все понять и развеять вспыхнувшие вдруг подозрения и сомнения в духе «А был ли мальчик?». Но она лишь ведет плечами, словно пытается скинуть с них мой взгляд и продолжает смотреть прямо перед собой.
– Ваша честь, я хотел бы обратить ваше внимание, что к делу приобщена запись телефонного разговора подсудимого с пока неустановленным лицом, – берет слово прокурор. – Запись эта сделана Вознесенской Анастасией Андреевной пятого ноября тысяча девятьсот девяносто девятого года в три часа двадцать семь минут утра по Московскому времени. И есть у нас заключение фоноскопической экспертизы о том, что данный голос принадлежит именно подсудимому, и что это не монтаж. Я просил бы сейчас, не прерывая допрос, прослушать данную запись.
– Протестую! Нам об этой записи ничего не известно. – возражает мой адвокат, но судья отклоняет протест и уже через пару минут мы слушаем склейку из моего разговора с Зойкой.
«– Я считаю, что пора принимать жесткие меры и убирать его. Если начнут дальше копать, там не только подписи задним числом всплывут, но и… сам знаешь, а там суд и это встрянет в хорошую копеечку. Подумай об этом хорошенько, тянуть уже больше нельзя, – заявляет сестра, на что я отвечаю ей:
– Жесткие меры, говоришь? Можно… Но осторожно, подозрения первым делом падут на нас, так что следов нельзя оставлять. Я перетру с Измайловскими, им Можайский там тоже не нужен… «
Запись резко обрывается и у меня тоже ощущение, будто я лечу с обрыва вниз.
Что сказать? Нокаут. Такого поворота я не ожидал, ибо точно знал, что прослушки в тот разговор не было. Мои люди следили за этим четко, а значит, одно из двух: либо Зойка записывала на диктофон, либо Настька.
Первым делом, конечно же, хочется списать на сестру. Но вот незадача, зачем ей так подставляться? Ее голос опознать дважды два, следовательно, на следующее заседание она уже пойдет, как соучастник. А зная, какая она перестраховщица, я на тысячу процентов уверен, что не стала бы так рисковать, даже, если бы знала, что улик недостаточно, чтобы подвести ее к этому делу.
По всему выходило, что Настька. Но если это правда, то я тогда редкостный дебил, который ни хера не понимает ни в бабах, ни в людях, ни в жизни вообще. Ну, не реально девчонке в девятнадцать лет играть в Мату Хари. Она же, как кошка с валерьянки, дурела от меня. Да и вообще это бред какой-то.
Однако, внутри уже начинает разгораться пожар. Мысли путаются, я лихорадочно пытаюсь разложить все по полкам, зацепиться за нужное и отбросить эмоции, но только вязну глубже в своем болоте сомнений и предположений. Надо бы сосредоточиться на заседании, но я не могу. Звереть начинаю, слушая всю эту ересь о том, как я ее насиловал, бил, принуждал и грозился убить отца, если она что-то расскажет отчиму.
Однозначно, надо настаивать на переносе заседания, но какое основание выбрать? Свидетелей у меня больше нет, потребовать дополнительные доказательства тоже вряд ли возможно. Остается только встречный иск за ложные показания. Но черт возьми, предъявить встречный иск моей девочке? Протащить ее через все это дерьмо? С другой стороны, если я сейчас соглашусь с ее показаниями, я же открыто дам понять, что она – мое слабое место, бей не хочу.
Сука! Сука! Сука! – сжимаю пальцы в кулак, едва сдерживаясь, чтобы не запустить стулом в стену.
– Обернись, мать твою! Обернись! – шепчу, прожигая Настьку диким взглядом. Зная, что как только взгляну ей в глаза, пойму, что делать дальше. Почувствую, как бы тупо это не звучало. Но она лишь сжимает сильнее трибуну, словно удерживая себя. Меня же поднимают, чтобы задать вопросы, касательно ее показаний.
– Подсудимый, вам есть, что сказать?
Адвокат шепчет про встречный иск, но я знаю, что даже, если она меня предала, даже, если не любила, даже, если мне зубами придется выгрызать себе свободу, я ни за что не заставлю ее пройти через все это, поэтому качаю головой и твердо произношу:
– Мне нечего сказать.
– То есть вы признаете свою вину? – ошарашенно спрашивает прокурор. Все в зале шокировано замирают, а мне вдруг становиться на все похер. Побег бы любом случае мне организовали, с этапа же сбежать гораздо проще, чем с СИЗО, да и спутать все карты этим гнидам приятно, как ни крути, поэтому спокойно подтверждаю:
– Признаю.
Можайский, ни черта не понимая, лупит на меня во все глаза, на что я нагло ухмыляюсь, делая вид, будто переиграл его, хотя самого трясет от напряжения. Чувство, будто крутанул русскую рулетку и приставил дуло себе к виску. Повезет, не повезет? Хрен его знает.
Мне зачитывают обвинительный приговор, но все отходит на второй план, когда Настька, наконец, поворачивается, и я ловлю ее затуманенный слезами взгляд. В нём ответы на все мои вопросы, все несказанные вслух слова, наша тайна и упоительно-сладкая страсть, наши необузданные желания и до невозможности простые мечты. В нём мы от начала до конца: от смутных, едва заметных улыбок до горячих, бесстыдных стонов и полнейшего бессилия что – либо изменить. У Настьки дрожат губы, и может я выдаю желаемое за действительное, но мне кажется, что они шепчут:
– Я люблю тебя.
От этой иллюзии в горле застревает ком, а внутри расцветает что-то такое, что наполняет меня уверенностью в своих силах. И я обещаю себе, что выдержу, выберусь, чего бы мне это ни стоило, но пока главное, чтобы с ней было все в порядке, поэтому нехотя отвожу взгляд и маякую Гридасику, отдавая кивком в сторону Можайского приказ. Гридас понимающе моргает. По идеи лучше бы исполнить задуманное после побега, но я не могу так рисковать.
Следующие дни до этапа я провожу на нервяке, в постоянных переживаниях и размышлениях о Настьке: о том, откуда у нее запись, почему она вывалила абсолютно все и, черт возьми, почему это все так удачно совпало. Выводы снова напрашивались неутешительные. Я гнал их от себя, понимая, что она испугалась, что на нее надавили, что я сам во всем виноват, но все же… глубоко -глубоко внутри хотелось, чтобы чувства хоть немножко перевешивали инстинкты.
В общем, дурак я, влюбившийся на старости лет. От сантиментов и соплей спасало только то, что надо было готовить пути к отступлению и всегда быть начеку. К счастью, не перевелись еще продажные менты, моим людям удалось найти слабое звено. Через адвоката мы поддерживали связь и в общем-то дело спорилось, скоро я должен был оказаться на свободе.
В один из дней меня вызвали в переговорную на свидание, чему я крайне удивился, а потом и вовсе охренел, увидев по ту сторону стекла Ларку.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю, как только поднимаю трубку.
– Попрощаться пришла, – коротко поясняет она и следующие несколько долгих минут смотрит на меня взглядом, полным горечи.
– Отошла? – резюмирую, все поняв. Лариса усмехается и тяжело вздохнув, кивает:
– Двадцать лет все-таки, Долгов. Не чужой ты мне.
Я хмыкаю и отвожу взгляд, потому что, как бы там ни было, она мне тоже не чужая, поэтому, сглотнув тяжелый ком, выдавливаю:
– Адвокат тебе позже передаст документ. Там та сумма, что была заявлена изначально.
Ларкина очередь хмыкать. Между нами снова повисает пропитанная горечью тишина.
– Стоила она того? – спрашивает бывшая жена напоследок, вызывая у меня невольную усмешку.
– А я стоил? За тобой ведь Витька готов был и в огонь, и в воду. А тебе меня – скотину подавай.
– Причем здесь это?
– А все то же самое, Лар. Ты меня, я – ее. И какая бы ни была, что бы ни сделала, все равно… Тебе ли не знать?
– Неужели поймешь и простишь? – вскидывает недоверчиво бровь, ибо, как никто знает, чего мне это будет стоить.
– А ты бы не простила?
– У меня другой характер.
– Ну, как видишь, эта сука ломает любой характер, – развожу руками с горьким смешком.
– Вижу, – резюмирует Лара, красноречиво оглядывая зассанную комнатку для свиданий и будто все еще не веря, качает головой. – Кто бы мог подумать, Долгов, ты и в прогибе!
– Ну, ты же всегда повторяла, что все в жизни возвращается. Вот и вернулось, Лар. Все вернулось. Считай, жизнь со мной за тебя рассчиталась. Порадуйся уже что ли, а то надоел твой кислый вид, – прошу шутливо. Ларка смеется сквозь слезы, и как-то на душе становится легче.
– Спасибо. И прости за все! – благодарно улыбнувшись напоследок, покидаю комнату для свиданий, не видя смысла продлевать агонию.
И все бы ничего, если бы в коридоре, пока иду до конвоиров, мне не всадили нож прямо в почку, озлобленно шепча:
– Знай свое место, гнида!