Четыре причины сбежать

Вера

Сидя на светлой крохотной кухне, я вяло жую шоколадный торт, глядя на своё отражение в электрическом самоваре, и напряжённо считаю.

Один — разница в возрасте. Чем она больше, тем меньше шансов создать долговечные отношения. Уже пятилетний разброс повышает вероятность развода на восемнадцать процентов по сравнению с союзом одногодок. И это не мои домыслы, а результаты соц. исследования, которое чёрт меня дёрнул на днях погуглить. Жаль среди знакомых нет ни одной такой пары, чтобы подтвердить или опровергнуть найденную информацию.

Два — Соня и подобные ей пираньи, коих явно наберётся двузначное число. Да, возможно, знакомить их с матерью Лихо не спешил, но переломать мне кости можно и без родительского благословения. Причём боюсь я не столько боли, сколько стать Матвею обузой с сожжённым кислотой лицом. Нравы на окраине суровые, как я узнала из криминальной хроники.

Три — Лихо однозначно плохой парень. Такой вряд ли захочет меняться, а я не настолько наивна, чтобы тешить себя иллюзиями, будто в глубине души он мечтает платить налоги или отвозить с утра наших детишек в садик.

В школе будучи "правильной" девочкой отличницей, я удачно проскочила период увлечения подобными ему хулиганами, теперь вот навёрстываю, по уши втрескавшись в это воплощение всего запретного, а значит неизведанного и до дрожи притягательного.

Четыре — Лиза. Тут совсем без вариантов. Мы не сможем скрываться всю жизнь, а она не простит. На словах ещё может быть, но прежнего тепла в отношениях нам точно не сохранить.

Я насчитала как минимум четыре весомые причины сбежать от него прямо сейчас. Всадить вилку в ногу болезненно-бледного Матвея и пока он будет крыть благим матом женскую подлость, нестись отсюда сверкая пятками. От воплощения задуманного в жизнь меня останавливает только Надежда — его мать. Если я сейчас разочарую эту добродушную женщину, то угрызения совести сожрут меня живьём. Потому что никто и никогда не проявлял ко мне столько заботы, сколько она за полчаса знакомства.

— Сынок, ты совсем ничего не ешь. Зачем нашей Верочке задохлик? — вырывает меня из раздумий вопрос несмолкающей Надежды. Непосредственностью Мася явно в неё, однако мне на фоне отношений в собственной семье такая простота очень даже импонирует. — Куда подевался гроза холодильника?

Лихо, тоскливо глянув на нетронутый кусок торта, морщится и решительно отодвигает от себя тарелку.

— Меня Вера с утра плотно накормила. Не лезет больше.

Врёт и не краснеет.

— Так вы вместе живёте? И ты молчал?! А я гадаю, чего тебе в дедушкиной каморке последний год, как мёдом намазано… — очевидно неверно истолковав мою ироничную усмешку, она смущённо сжимает край шерстяной кофты. — Я сама виновата, не смогла обеспечить мальчикам лучшую жизнь. Что той зарплаты вахтёрши — только на самое необходимое. К сезону навяжу носков шерстяных, продам. Что выручу, тем и богаты. Если бы не Матвей, даже не знаю, как справилась бы. Сынок и крышу новую поставил, и машинку стиральную купил, чтобы я у колодца зимой в ледяной воде не полоскала. Ромку тоже сам одевает, компьютер вот на день рождения подарил, мотоцикл. Ещё со школы весь дом на себе тянет. Кем только не успел поработать…

— Мам, перестань, — напряжённо прерывает её Лихо.

— Вот он всегда у меня стеснительный такой, чуть похвалишь — сразу в штыки. И с девушками также — соседские девочки только во дворе покажутся, а его и след простыл. Я уже грешным делом боялась, что Матвейка из этих…

У меня от таких откровений даже чай устремляется носом.

— Мама! — страдальчески стонет Лихо, под мой отрывистый кашель.

— … Меньшинств новомодных, — продолжает она, заботливо похлопывая меня по спине. — Ну а что мне думать? Даром что ли битый постоянно ходишь?

— Со скейта навернулся, я ж рассказывал.

— Конечно, декабрь самый сезон. Ты скейт с санями то не путай.

— Ой, а вы покажете Матвейкин альбом? — встреваю в надежде съехать с неприятной ему темы. Мне ли не знать отвратный вкус лжи. — Интересно, каким он был в детстве.

— Да хулиганил ещё больше Ромки, — любовно потрепав меня по плечу, Надежда встаёт из-за стола. — Это сейчас, он серьёзный парень… вернее теперь, надеюсь, мужчина…

Приходит черёд Матвея давиться чаем. Ну Надежда, святая простота…

А он? Каков конспиратор! Интересно, я буду так же блаженно-слепа к своим детям?

— Так ты мне девственником достался? — шепчу ехидно, пользуясь тем, что Рома почти сразу ушёл гулять и мы, наконец, остались наедине.

— Цени, сладкая, — в тон мне язвительно отзывается Лихо. — Я тебе поверил, переспал с тобой, теперь не отвертишься. Ты меня испортила, значит обязана стать моей девушкой. По-настоящему.

Смотрю в осунувшееся, юное, но такое серьёзное лицо Матвея, и колючий смешок тонет во взволнованном выдохе. Да, я не принимаю его всерьёз. Вернее не принимала. Не знаю, в какой момент всё поменялось: в сарае, когда Лихо вместе с кулоном подарил мне часть своего незамутнённого преступностью детства, или прямо сейчас, вместе с осознанием, что он привёл меня не просто в свой дом, а в узкий круг людей, для которых так отчаянно стремится остаться хорошим.

Без понятия, да и неважно теперь. Наша связь итог не одного и не двух дней тесного общения, даже не результат короткого срока, что мы друг друга знаем. Это нечто большее, чем здоровая эволюция чувств от симпатии до привязанности — это какая-то больная зависимость. Просто само осознание грянуло с внезапностью летящей пули.

Отказаться от него, всё равно что себе больно сделать — облиться бензином и подкурить единственную в своей жизни сигарету.

— Мась… — зачарованно тянусь к Матвею, охваченная дурной потребностью подкрепить свои слова поцелуем. — я, кажется…

"Влюбилась" заменяет ёмкое "Сука!" — реакция на пролитый на руку чай.

— Самокритично, — дует он мне на кисть, даже не пытаясь скрыть приступ обуявшего себя веселья. — Ты для верности ещё безымянный через мясорубку пропусти. Не дури, я ж зову не замуж.

— И зря, между прочим, — строго отмечает входящая на кухню Надежда. — Верочке наверняка уже хочется стабильности. И ты рядом с такой умницей сам не заметишь, как повзрослеешь.

— Ма-а-ам! Ну что за минута позора? — убито стонет Матвей, пряча лицо в ладонях при виде тонкой папки, коряво подписанной чёрным маркером "Совершенно секретно". — Нет бы показать школьные снимки, где я получаю грамоту, или стою в красивом костюме на выпускном, ты принесла этот паршивый компромат! Так и хочешь разделить мою жизнь на "до" и "после".

— Что "мам"? Я старая и хочу успеть увидеть внуков, — бормочет она, смаргивая выступившие слёзы. — Глянь, Верочка, какой карапуз. Здесь Матвейке почти годик. Разве не прелесть? Вы бы так хорошо смотрелись с малышом на руках.

Подняв взгляд от черно-белого снимка, с которого очаровательный кроха Лиховский бесстыже светит голым задом, шлю ему озорную улыбку.

— Тебе идут короткие стрижки. Особенно под ноль…

Пусть побесится, не всё мне одной кипеть.

— Забудь.

— А вот Матвей попросил выбрить ему солнышко на макушке…

— Мам, а это ещё что? — ловко переводит он стрелки недоумевающим кивком в сторону зажатых подмышкой у матери полусапожек.

— Это для Верочки, — смущённо вспыхивает Надежда, протягивая мне обувь. — Бери, бери. Себе покупала по уценке, но ноги страшно отекают, так и пылятся без дела. Может они, конечно, не особо модные, зато тёплые. Теплее сланцев…

— Мам, мы спешим, — торопливо выхватывает сапожки вскочивший из-за стола Матвей и, поцеловав мать в щёку, дёргает опешившую меня за собой следом. — Спасибо за подгон! Поболтаем в другой раз.

— Ты реально подумал, что я фыркну? — решаюсь спросить уже сидя в машине и, не сумев скрыть в голосе обиду, отворачиваюсь к окну.

— Что здесь такого? — спокойно спрашивает он, будто на самом деле не понимает. Может, так оно и есть, куда юному шалопаю столько проницательности? — Ты из другого мира. Я не могу смотреть как её обижают и не хочу обижать тебя. Дурацкая была затея знакомить вас.

— Мась, — порывисто беру его за руку, будто прикосновение способно донести всю степень моей признательности. — Для меня эти сапоги не просто обувь, а забота, которую в родной семье я недополучила. Спасибо, что привёз. Честно. Мне это действительно было нужно.

— Серьёзно что ли? — переплетает он наши пальцы и задумчиво хмыкает. — Вообще-то мне от тебя тоже кое-что звиздец как нужно…

— Озабоченный, — чуть неловко усмехаюсь, чувствуя, как под вкрадчивые звуки его голоса, по венам истомой разгоняется кровь.

— Поможешь выбрать сковородку? Старую недавно сжёг, — с обманчивой невинностью заканчивает он, после чего вскидывает бровь, глядя на меня с лёгкой иронией. — Эй, ты о чём таком подумала? Я же говорил, ты меня портишь!

Остаток пути проходит в волнующей тишине. Как и в первый раз мы оба понимаем, что произойдёт, едва за нами закроется дверь его комнаты. Матвей до упора жмёт на гашетку, я кусаю пересохшие губы, стараясь не портить момент мыслями о будущем. Мы ведь не делаем ничего плохого. День, неделя, месяц — какая разница на сколько нас хватит, если оба так сильно этого хотим?