Пятая причина

Уже знакомый двор, писк сигналки, пьяный мат из окон первого этажа. Почти не глядя под ноги проносимся вверх по ступенькам, задыхаясь не столько от быстрого бега, сколько от запредельной скорости сердцебиения. Два поворота ключа в замке, сброшенный на матрас пуховик, прохлада его ладони под моей кофтой. Большего мне не нужно. Кожа к коже и всё — перед глазами туман. Не отрезвляет даже откровенно недовольное "мяяяу" метнувшейся в сторону Муси.

— Ну что — моя? — хищно улыбается Лихо прищуривая чёрные глаза, а я тону в них и не получается вымолвить ни звука, словно голос вдруг пропал. Потому что так на меня умеет смотреть только он: как господин и раб одновременно, с восторгом художника и обречённостью смертника. Гипнотически.

Мне больше не страшно привыкнуть — теперь уже страшно потерять, ведь понимаю, что не смогу смириться с изменой. Гиблое дело зависеть от чувств, особенно, когда зависеть приходится от чувств другого человека, но я рискнула. Иначе не могу.

Матвей улыбается криво, словно мысли читает. Больше не спрашивает. Незачем. Слова таким эмоциям несоразмерны.

Внезапно он рывком подхватывает меня на руки и тут же опрокидывает поперёк матраса навзничь, в одно мгновение оказываясь сверху. Под кожей всё пламенем трещит, а в комнате тишина, как перед грозой. Слышно только шорох, наспех срываемой одежды.

— А мне ты покажешь, что такое скарфинг? — помогаю ему стянуть с себя джинсы, надеясь, что правильно запомнила незнакомое слово. Чем бы оно ни было, я не хочу больше страдать от своей неопытности. Не с ним.

Матвей на секунду даже замирает, сражённый вопросом.

— Это в первую очередь риск, — отрезает он, стягивая через голову футболку, затем накрывает моё горло ладонью. Без нажима, просто разглядывает свои пальцы на моей шее и под сенью подрагивающих ресниц разверзается чёрная бездна, напрочь вышибающая из головы посторонние мысли. — Практически наркотический кайф, полученный за счёт удушения.

— Хорошо, — отрывисто выдыхаю, скользя ладонью под резинку его спортивных штанов. — Я хочу этот риск.

— Я ведь могу не разжать пальцы вовремя, — хрипло возражает Матвей, будто уговаривая себя не поддаваться, и ни на секунду не прекращая свободной рукой задирать на мне кофту.

— Не попробовав, не узнаешь — так ты утром говорил? Я тебе доверяю.

Вот она — чистая клиника. Кажется, сердце сходит с ума вместе со мной от невыносимого наслаждения биться воробышком под тяжестью его гибкого тела.

— Да в тебе придури даже больше, чем во мне, — с вымученным стоном, но категорично сменяет он свою ладонь жаркими губами. — Попробуем… обязательно… потом, когда я тоже смогу доверять себе рядом с тобой.

И в этот самый момент грохочет тот самый проклятый гром, а точнее — телефон в его боковом кармане, который разрывается мелодией входящего звонка.

— Слушаю, — Матвей ощутимо напрягшись, откатывается на свободную часть матраса, и глядя на его сосредоточенное лицо с закрытыми глазами, мне становится не по себе. Такая мгновенная собранность не обещает ничего хорошего. — Конечно, погнали. Кирпич уже знает? Понял. Выхожу.

— Уходишь?

— Да, нужно бежать, — мягче обычного произносит Лихо и наклоняется к моим губам. Целует как-то особенно, с неторопливой нежностью, но уже без недавней настойчивости. — Дождись меня, хорошо? Сходим вечером в бильярд, шары погоняем. Я туда и обратно. Не скучай.

А вот и пятая причина бежать от него, куда глаза глядят — если заставить Лихо выбирать между мной и укоренившимся образом жизни, едва ли решение будет в мою пользу. Но побег меня больше не устраивает, а шантаж — худший способ начать отношения.

— Мась, а это… ну, куда ты идёшь, опасно? — зачем-то уточняю, одёргивая на себе одежду.

Будто может быть как-то иначе.

— Вернусь, узнаем точно, — с поразительным равнодушием пожимает он плечами, но бросив на меня быстрый взгляд, расцветает кривой улыбкой. — Да не смотри ты так. Не опаснее, чем переходить дорогу. На нас хоть сейчас может крыша упасть и привет почившим предкам. Не веришь? А зря. Этот дом наверняка помнит юность царя Гороха.

— Не ёрничай. Ты понимаешь, о чём я, — упрямлюсь, глядя, как он выуживает из сваленной в кучу на дне шкафа одежды свою любимую толстовку.

— Вот только не начинай, хорошо? — от проникновенного взгляда Матвея внутри меня всё будто сжимается в бессмысленном ожидании, что он пообещает беречь себя. Не в этой жизни. — Не вздумай шататься по окрестностям, машина уже примелькалась кому надо, а ты — вряд ли. К обеду вернусь, жди меня в постельке.

— К обеду какого дня?

— О, и глянь, пожалуйста, в душевой должны лежать мои чётки, — продолжает он, игнорируя волнение ломающее мой голос.

Не достучаться.

Расстроено вздохнув, отправляюсь в крохотную комнатку, площадью немногим больше коридора. В одном углу унитаз, в другом — душ с поддоном, посередине шторка, по правую руку находится раковина с настенным зеркалом в пожелтевшей от времени пластиковой раме — вот и все удобства. Потерять здесь что-либо нереально, тем не менее никаких чёток я в упор не вижу.

— Огрызок, не расслабляйся. Я слежу за тобой, — доносится с щелчком входной двери.

— Развёл, как девочку… — мрачно усмехаюсь, понимая, что Лихо таким нехитрым способом избавил себя от надоевшего разговора.

И биту по-тихому вынес — заключаю без особого удивления, заглянув за комод.

Я не в первый раз замечаю, как сильно тяготит Матвея любое проявление давления: придирки, прессинг, даже элементарная тревога за его жизнь, и где-то в глубине души надеюсь, что такое поведение — лишь защитная реакция, которая с возрастом сменится самодостаточностью.

Лихо стремится быть семье опорой, а в его положении легально добиться хоть какой-то материальной устойчивости так же сложно, как мне смириться с риском, которому он себя подвергает. О нравственной стороне вопроса даже думать не хочется. К своему стыду, судьба Матвея меня волнует больше, чем благополучие его жертв. Я не ищу ему оправданий, их просто не может быть. Он хороший и точка. Только запутался.

Нарезав пару кругов по комнате набираю отца.

— Вера, девочка моя, ты в порядке? — отвечает он басовито после первого же гудка. Родной голос частично возвращает сердцу такой необходимый сейчас покой, но даже его не хватает, чтобы полностью прогнать скребущих душу кошек. — Как раз собирался тебе звонить. Ты где? За тобой приехать или сама?

— Не нужно, пап. Я пока поживу отдельно.

— Не выдумывай. Опять мать влезла со своей дурной политикой! Вернулся со смены, а тут такое… Думал не сдержусь, врежу. Это ж надо было учудить! Сваха непризнанная… Возвращайся, малыш, теперь-то я ей спуску не дам, всё устаканится.

— Не вздумайте ссориться, — слабо улыбаюсь, растроганная отцовской заботой. — Я всего лишь съехала к своему молодому человеку.

— Так быстро? — секундная тишина на том конце сменяется смущённым покашливанием. — Я в смысле, что неожиданно. Ты ничего не рассказывала. Вот только вроде с Сашей… Нет, я не лезу! Не подумай, ты взрослая. Всего лишь хочу быть уверенным, что ты в надёжных руках.

— Время покажет, — честно признаю, обводя пальцем затёртый узор нанесённый на деку* висящего на стене скейтборда. — Пока я уверена только в том, что люблю его. Очень…

Душевного подъема от состоявшегося разговора хватает ненадолго. Тишина комнаты, в которой я осталась один на один с невесёлыми мыслями давит на сердце, заставляя ежеминутно поглядывать на круглые настольные часы советских времён.

К вечеру воодушевление окончательно сходит на нет.

К полуночи невыносимая тяжесть в груди застилает глаза слезами.

За день я успела отмыть комнату до блеска, наготовила еды на неделю вперёд, перестирала вручную все его немногочисленные вещи, навела порядок в шкафу, но отвлечься больше нечем, а Матвея всё нет и нет. И шесть моих звонков остались без ответа.

Идея полистать имеющиеся в подаренном телефоне снимки покоя тоже не приносит. Порядка там никакого. Стоит затаить дыхание при виде кривой улыбки Матвея, как следом морщусь, напоровшись на откровенное фото незнакомой девицы. Не глядя удаляю всё.

К чёрту. Я не мазохистка.

Но, едва отложив смартфон на подоконник, сразу же бросаюсь пересчитывать его плюшевых зайцев, чтобы хоть приблизительно прикинуть количество своих предшественниц. В первый раз сбиваюсь на третьем десятке, во второй признаю, что я готова сжечь их прямо на балконе вместе с пьяной компанией, распевающей за стеной о превратностях жизни на зоне. Нервы сдают. С рыком: "Да на черта мне это нужно?!" хватаю переноску, намереваясь уйти прямо сейчас, невзирая на позднее время. Нужно съехать и жить отдельно. Одной. Переночую в гостинице, сниму недорогую квартирку на окраине или даже в пригороде, главное подальше от Матвея. Иначе нервный срыв мне обеспечен.

Муся напуганная моим поведением перепрыгивает с форточки на шкаф. Достать её получится только встав на стул. Которого у Лиховского нет. Истерично взвыв, опускаюсь на пол у камина и обнимаю руками колени, словно прячась от боли. Тревога разрывает меня изнутри, дышит в затылок отчаяньем. Просьба Матвея дождаться, как на повторе крутится в голове, обрастая всё более жуткими предположениями о том, где его может носить.

Наверное в итоге я задремала, потому что щелчок входной двери выстрелом грохочет в сонной тишине. Больше не слышно ни песен за стеной, ни детского плача сверху, только стук моего загнанного сердца в ушах.

— Не спишь? — стоя в проходе в заляпанных бурыми пятнами кедах с зажатым под мышкой букетом белых лилий, Лихо с минуту трёт переносицу и только затем поднимает на меня усталый взгляд. — Глянь, какую я тебе красоту притащил. Тринадцать штук, по одной за каждый час опоздания. Накормишь любимого поздним обедом?

Я хмуро разглядываю багровую ссадину на нижней челюсти Матвея, колеблясь между желанием придушить его забытым Соней шарфом, и тем, чтобы предложить отобедать букетом. Я чуть с ума не сошла от переживаний, пока он на этот веник дорогущий зарабатывал. Мечта, а не жизнь.

Но в конечном счёте просто пожимаю плечами.

— Обед на балконе. Сам разогреешь.

Внутри всё шипит и плавится в то время как голос будто льдом сковало.

— Спасибо, — на удивление выдержано отвечает он.

Не говоря больше ни слова, возвращается к двери, разувается, снимает куртку, приносит с балкона пластиковое ведро, после чего заполняет его водой из-под крана и пристраивает в углу в качестве вазы под лилии.

— Подрался? — на секунду зажмуриваюсь от фантомной боли, увидев на его левом боку огромный свежий синяк.

— Со скейта навернулся, — усмехается гад, продолжая стягивать водолазку, причём говорит с таким пренебрежением, будто сверкать всеми переливами синего — норма. Хотя, для Матвея норма и есть. Это я на грани нервного срыва от того, что беспечный; от того, что сегодня "навернулся", а завтра может вовсе не вернуться.

— Да что ты говоришь?! — выпрямившись смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как лёгкие горят от мучительной ярости. — И я должна поверить в эту чушь?!

— А я не собираюсь тебе ни черта доказывать! — в свою очередь срывается Матвей, с силой ударяя кулаком по столешнице.

— Ну и губи себя дальше!

— Вот только училку опять не врубай!

— Тогда и ты придурка выруби!

Что его, что мои нервы лопаются струнами — каждая звонче предыдущей и спустя пару минут окончательно разрываются грандиозным скандалом. Первая же наша совместная ночь в качестве пары наверняка перебудила весь район.

*Дека — как правило деревянная многослойная доска. Основа скейтборда.