Любить его непросто

Жизнь с Лиховским под одной крышей — это бесконечное перетягивание каната. Это громкие выяснения до сорванных связок и проклятия уставших от скандалов соседей. Это непрерывное хождение по минному полю, где любой неверный шаг или неосторожное слово приравнивается к посягательству на его авторитет, автоматически подрывая хрупкое перемирие. Все наши ссоры неизменно заканчиваются битыми тарелками, горячим сексом среди руин и обещанием Матвея вести себя примерно. Примерно как обычно — безошибочно читается в мятежном прищуре его глаз.

За три недели сожительства мы полностью перешли на пластиковую посуду, выпроводили с десяток озабоченных девиц, торжественно сожгли его зайцев и поменяли замок на входной двери, потому что ушлая Сонька, умолчав про дубликат, вероломно подбросила нам выводок ужей.

Казалось бы взрослые люди: я умею идти на уступки, а Матвей тонко чувствует грань, когда перегнуть значит сломать. Тем не менее на каждую мою придирку он выдвигает в разы более худшую альтернативу, и упрямо тратится на такси только потому что в своей машине я курить запретила. Но даже так мы могли бы найти компромисс. Если бы не его тёмные дела.

Я уже сбилась со счёта сколько раз Лихо яростно хлопал входной дверью, оставляя меня считать минуты, седые волосы и трещины на потолке прежде чем, накрутив себя до мигрени, начну подрываться к окну на каждый шорох. Готовиться к урокам в таких условиях задачка из невыполнимых. Какой там фотосинтез, когда все мысли о том, чтобы его не арестовали или того хуже не приняли в морге. А облегчение призванное нас помирить, накатывающее сразу по возвращению Матвея, уже через пару минут обрушивается новым шквалом взаимных претензий. Одна Муся воспринимает нашу грызню с завидным восторгом, компанейски отыгрываясь на сделанной Лиховским когтеточке.

Рассвет только занялся, а я следуя заведённой традиции, уже успела резко высказаться по поводу очередных подозрительных сборов. Лихо прячет гнев за разнузданной беспечностью, как делает каждый раз, стоит шкале терпения рухнуть до опасного минимума. Вчера мы слегка увлеклись и, как следствие, пришлось менять оконное стекло, в которое вылетел подаренный соседкой табурет. Дабы не рисковать лишний раз нашим скудным бюджетом, сегодня я предусмотрительно устроилась на подоконнике и наношу макияж, отгородившись от мечущегося по комнате Матвея прозрачной занавеской.

— А где моя толстовка? — с фальшивой беззаботностью тянет он, нервозно роясь в нижнем ящике шкафа. — Ты не в курсе? — Ещё спустя пару минут цедит уже с ощутимым нажимом: — Вера?

Молча обвожу губы алой помадой, проглатывая раздражение и встречный вопрос: куда это он собрался вместо занятий?! А главное, когда, наконец, соизволит взяться за ум?

Меня это не касается — в ответе можно не сомневаться.

— Я, чёрт возьми, с кем разговариваю? — отдёргивает он в сторону занавеску, разрушая с таким трудом выстроенное мной спокойствие.

— Ты что-то сказал? — недобро улыбаюсь, ревниво вдыхая одуряющий запах его новых духов.

Боже…

Мне хочется сорвать с него рубашку и придушить одновременно.

— Где моя толстовка?

Если взглядом можно убить, то Лихо только что отымел мой остывающий труп.

— На балконе сохнет, — картинно напускаю на себя скучающий вид, внутренне сотрясаясь в мстительном хохоте.

— Шутишь?! Да я её ни разу не надел! — повышает он голос, мрачнея с каждой секундой.

— А я предупредила — всё, что не на месте автоматом отправляется в стирку.

— Ты нарочно ведёшь себя, как злобная стерва? — Матвей проводит рукой по волосам, свирепым взглядом требуя покорности. — Прекрати меня дрессировать!

Поправив воротник шёлковой блузы, спускаю ноги с подоконника и натягиваю юбку обратно на колени. Достаточно медленно, чтобы он успел хорошенько рассмотреть резинку ажурных чулок. Однажды уяснив, что Лиховского сводит с ума моя близость, я бессовестно пользуюсь этой маленькой слабостью, мгновенно переключающей тумблер в его голове.

— Какие проблемы? Зарабатывай законно, слова поперёк не услышишь, — пожимаю плечами, будто бы невзначай поправляя очки. Ещё один незаменимый атрибут, которого я раньше немного смущалась и, к моему немалому восторгу, сводящий Матвея с ума.

— А жить будем на что? — на миг моё лицо обжигает громкий горячий выдох. Конечности сразу же становятся ватными, при этом сердце заходится отбойным молотком.

Не успеваю сделать и двух неровных шагов, как сильные пальцы плотным кольцом обхватывают моё запястье. Скользнув горящим взглядом по моим губам, он украдкой косится на часы. Не успеем…

— Я не могу опаздывать, — строго качаю головой, вызывая ответный шквал его недовольства.

— И куда ты, мать твою, так вырядилась?

— На работу, Мася, — язвительно усмехаюсь, свободной рукой отталкивая вжимающего меня в стену ревнивца. — Если экономить, то мы вполне можем прожить без того, чем ты промышляешь.

— Я что похож на альфонса? А матери моей ты тоже сможешь счета оплатить? — потоком сыплются на меня вопросы, ни на один из которых я не могу дать утвердительный ответ. Опять тупик, и так по кругу. — Гвоздики по уценке на день рождения и восьмое марта — такой жизни ты хочешь? — обычно бледная кожа Матвея становится пунцовой, только пар из ноздрей не валит. — Жить на твои деньги? Серьёзно?! Господи, я и так задыхаюсь. Ты меня вконец добить решила?

— Лучше скромные гвоздики от тебя, чем их же тебе на могилу, — произношу шёпотом обуваясь. — Задыхаешься — прогони.

— Вера, ты меня вообще слышишь?

— Слышу! Да толку? — выкрикиваю ему в лицо, чувствуя, что лёгким не хватает воздуха от безысходности. — Ты махровый одиночка, а мне хочется нормальных отношений. Я устала за тебя волноваться.

— Собралась уйти от меня? — в карих глазах столько бешенства, что я невольно пячусь к двери. — Забудь.

— Не переживай, — задираю подбородок, просовывая руки в рукава куртки в попытке изобразить решительность, которую на деле совсем не чувствую. — Сначала выиграешь своё чёртово пари, как договаривались.

— Так ты терпишь ради пари, — прищуривается Лихо. Тихий голос звенит сталью, давая понять, что сегодня я всё-таки перегнула. — Продолжай в том же духе. Кто я такой, чтобы тебе мешать, идиотка.

Хлопнув дверью, спускаюсь во двор, где грязные лужи отражают такое же грязно-серое небо. Кругом сплошная серость: невзрачные здания, угрюмые лица, безрадостные мысли — ни одного яркого пятна, чтобы разбавить горечь от новой ссоры. Однако неожиданный звонок принимаю с неизменной улыбкой, старательно погасив в себе желание тупо завыть.

Всего за пару недель девушка Беды стала мне хорошей подругой и частично отвлекла от переживаний за родную сестру, которая замкнулась в себе и не проявляет особого рвения с кем либо общаться. А мне совестно настаивать. Так и живём.

— Привет, труженикам! — бодрый голос Леры пронизывает позитивом даже на расстоянии. — Знаю, что спешишь, я на два слова: одна полоска! Похоже, это переутомление снова даёт о себе знать. Зря я перестала пить витамины.

— Ну вот, отлично. Исправляйся. Как насчёт отметить? — сажусь в машину, едва сдерживая умильный смешок. Эта мнительная парочка любое недомогание: от чиха до мигрени готова списывать на погрешности контрацепции. — А стоп, не факт. Мне вечером нужно будет заехать в "Кошкин дом", сделать пару снимков. Помнишь, я рассказывала про кошку у которой хозяйка в больнице?

— Ну?

— Можешь поздравить наш приют. Окотилась красавица позавчера. Целых восемь богатырей, и всем нужно начинать подыскивать добрые руки. Так что не знаю, когда освобожусь. Ладно, мне нужно ехать, заберу перед уроками кое-какие вещи из дома. А ты расслабься. Хочешь, ещё раз перепроверь для верности.

— Издеваешься? Сразу девять разных тестов на беременность не станут врать. Ну всё тогда, поздравляю с пополнением! Не буду задерживать, пойду собираться на пары.

— Спасибо, — шмыгаю носом, осознавая, что мне кроме Леры больше даже не с кем поделиться важными для меня мелочами. Лиза замкнулась, Матвей если не пропадает где-то, то отсыпается…

В одном сером-пресером городе жила одна несчастная-пренесчастная девушка и точило её голодное-преголодное одиночество. Я думала любовь это исправит. Напрасно, стало только хуже.

— Вер, а с голосом-то что? Очередной скандал?

— Скандал явление временное, а у нас ругань вместо завтрака, обеда и ужина. Любить его непросто, но я знала на что иду.

— Дай ему время. Агрессия обычная реакция Лиховского, на то, что он не может контролировать.

— Не переживай, время и сердце всё, чем я богата. И мне для него не жалко ни первого, ни второго, — усмехаюсь с налётом невольной ревности. Они принимают друг друга любыми, а я как деталь от другого конструктора, не подхожу, как бы не подстраивалась.

Невзирая на хорошие новости и пустую квартиру, встретившую меня блаженной тишиной, в школу я приезжаю в подавленном настроении, которое усугубляется коротким сообщением от Дронова: "Лови прощальный подарок, Вера".

Самого подарка пока не видно, однако можно не сомневаться — это непременно будет что-нибудь с душком.