Любить за двоих

Октябрь

Вера

В двухместной палате куда меня перевели из родзала, шум стоит как на вокзале. Энергичная брюнетка средних лет одновременно качает в одной руке кряхтящий розовый свёрток, говорит по телефону и пытается утрамбовать в сумку личные вещи, раздавая ценные указания суетливому мужчине в бахилах. Самый настоящий дурдом на выезде. Но вот дверь снова открывается и мне, наконец, приносят сына.

В этот момент окружающий мир словно перестаёт существовать. Я беру его на руки, понимая, что все вычитанные в журналах советы совершенно не готовят к главному — как не рехнуться под такой лавиной чувств?

Смотрю, и не верится, не моргается, не дышится. Наш ребёнок. Моё и Матвея чудо. У нас было слишком мало времени на счастье — всего один сумасшедший месяц. Казалось бы, мы столько всего вместе пережили, а на деле потратили драгоценное время впустую: занимались не тем, говорили не о том, и по итогу, я даже не знаю ни того, как бы Лихо назвал сына, ни отчества его самого. Поэтому решаю пусть плод нашей любви носит имя Артёмка, в честь прадеда.

Тёма. Тёмочка… Вспоминаю, как называла его про себя богатырём и слёзы набегают. Сейчас сынок выглядит таким крошечным, беззащитным в байковой пелёнке и простом белом чепчике, что от волнения сердце кровью обливается. На какой-то миг мне становится страшно. Кажется, будто на руках лежит неподвижная кукла. Я порывисто касаюсь губами тонкого тёмного пушка у виска. Замираю. Делаю глубокий шумный вдох и всё-таки даю волю слезам. Меня разрывает от невероятного ощущения счастья. Запах Артёмки кажется чем-то неземным, ангельским. Тонкий, невыразимо нежный сладковатый аромат… я не могу им надышаться, не могу даже думать, охваченная безграничным блаженством. Восторг так велик, что впору взорваться. Слишком много счастья для меня одной.

— Можно позвонить? — безотчётно тяну руку к замолчавшей соседке по палате. — Всего на пару слов.

Не знаю, что такого особого в моём лице, но бросив беглый взгляд на тумбочку, где лежит мой собственный девайс, женщина без лишних вопросов отдаёт телефон.

Набираю по памяти заветные цифры, так быстро, словно боюсь передумать. Весь мир будто сконцентрировался в необходимости сделать этот звонок. Просто скажу Матвею, что он стал отцом. И что люблю его. Услышу если не голос, то хотя бы дыхание. Я так скучаю…

Господи, разве нормально так сильно тосковать?! Если бы у сердца были голосовые связки, оно бы в этот миг онемело от крика.

Услышь, пожалуйста. Ответь пока я не одумалась.

Гудки тяжёлыми ударами бьют по барабанной перепонке: протяжные, муторные, отрезвляющие. Артёмка всхлипывает, будто чувствует моё отчаянье и этот тихий звук окончательно приводит меня в чувство. Кусая губы в кровь, через не могу, сбрасываю вызов. Сейчас бы воем не зайтись, отдышатся, и больше ни за что, никогда не давать себе послаблений. Слишком велик соблазн. Слишком непредсказуемы последствия. Матвей жуткий собственник и донельзя привязан к семье. Узнает про сына — жизни не даст, пока не присвоит.

— Спасибо, — торопливо возвращаю телефон в ладонь хозяйки. — Если кто-то перезвонит, скажите… скажите, что просто ошиблись номером. Простите.

И ты, сынок, прости. Мама в порыве слабости чуть не совершила ошибку. Мы сами справимся, я буду любить тебя за двоих.

Лихо

Пот ручьями стекает по напряжённой спине, мышцы ломит просто нечеловечески, но я продолжаю наравне с рабочими ссыпать отсортированную морковку в специальные контейнеры, где она будет храниться до самой весны, когда цена подскочит минимум в пять раз.

Не сказать, что в ангарах не хватает рабочих рук, дела идут в гору, однако в отличие от повёрнутого на учёбе друга я перевёлся на заочное и по максимуму использую любую возможность себя вымотать. Даже не просто вымотать, а довести до полуживого состояния, когда единственной вожделенной целью становится продавленный матрас в общаге. Если повезёт и Муся соизволит помять лапками мне поясницу, тогда вообще день удался на славу.

На моей двухколёсной платформенной тележке невыгруженными остались всего три ящика. От усталости перед глазами пляшут чёрные точки, зато всякая дурь в голову не лезет и жизнь не так сильно кажется отстоем. Согнулся, поднял ящик, высыпал, отложил в сторону. Снова согнулся. Никаких посторонних мыслей, всё на автомате.

Откладываю пустую тару в сторону, сгибаюсь… и следующий ящик поднять не могу. В грудь будто раскалённый булыжник влетел.

Окликнул кто-то или показалось?

Упираюсь руками в деревянный борт контейнера: челюсти сцеплены, пот разъедает глаза, щекочет сжатые губы — солёный, как слёзы, и почему-то ледяной, хотя кровь по венам носится едва ли не вскипая. Задрав мокрую футболку, кое-как обтираю руки, затем лицо. К чёрту. Мне нужен перекур.

Немного пошатываясь иду к выходу. У двери на гвозде висит моя толстовка, в ней сигареты и прочая мелочёвка. По привычке вслед за зажигалкой достаю телефон. Пропущенный вызов с незнакомого номера разрядом тока пронимает до самых костей, стучит в висках барабанной дробью. Неужели Вера?

— Слушаю, — раздаётся после второго гудка.

Раздражённый голос еле слышно за децибелами детского плача — женский, но не тот. Не её.

— Вы мне звонили минут десять назад…

— Номером ошиблась! Витя, окно подними, дует, — раздражённый ответ рождает недоумение, но дамочка сразу же прерывает звонок, оставляя в душе слабый след сожаления по ещё одной несбывшейся надежде.

Злость открывает во мне второе дыхание, и я с удвоенной энергией принимаюсь за работу. Когда я полностью верну Беданову долг, то первым делом найму сыщика, такого, чтоб кого угодно хоть из-под земли мог достать. Вот тогда я спрошу с неё за каждый неровный толчок моего сердца. Нельзя убегать вот так — без объяснений. Не от меня.

Июнь

Девять месяцев спустя

Вера

— А-ма-ма-ма! — пулемётной очередью выдает ползающий по расстеленному на полу покрывалу Артём, требовательно указывая пальцем на диван. По азартному блеску в глазах несложно догадаться, что юного анархиста интересует брелок с ключами от машины.

— Никаких покатушек, — невозмутимо качаю головой, откладывая на подоконник свежий еженедельник. — Автокресло сохнет на солнышке. Ты зачем его вымазал шоколадом, а?

И когда только успел стащить конфету? Хватило минуты, пока я отвернулась, чтобы расплатиться с соседкой за молоко, а продуктовая сумка уже была проинспектирована от и до. Главное, глаза у Тёмы всегда одинаково хитрые-хитрые, попробуй, разбери — он уже натворил что-то, или пока только замышляет.

Смотрю на сына, опустив очки на кончик носа, и стараюсь не засмеяться его воинственно насупленным бровям. Мелкий проказник наверняка задумывает очередную диверсию, в то время как мне стоит адских усилий не поддаться соблазну сиюминутно кинуться выполнять требование девятимесячного упрямца.

С каждым днём отцовские черты проглядывают в нём всё сильнее: в лукавом прищуре тёмных глаз, в стремлении всё и всегда делать по-своему, в умении уламывать одной улыбкой. Я изо всех сил стараюсь Артёма не баловать, но потом вспоминаю, чего его лишила и потребность как-то компенсировать любовь отца берёт верх над разумом. Как будто человека можно заменить…

Поначалу я ещё верила, что можно. Думала, со временем получится отпустить тяжёлый груз вины и сожаления поблекнут за счастьем материнства. Однако дни идут, а я продолжаю видеть Лихо в каждой черте: в остроте детского подбородка, в изломе бровей, за стальными интонациями пока невнятного лепета. Их поразительное сходство причиняет одновременно радость и острую боль. Я так отчаянно пыталась спрятаться от прошлого, но Матвей по-прежнему остаётся со мной, каждую секунду. Нас объединяет та же особенная неразрывная связь, что и полтора года назад.

— Ама-ма!

Тёма, ещё сильнее насупив брови, пытается удержать равновесие, затем делает несколько неуверенных шагов к дивану, вынуждая меня взволнованно подскочить.

Я теряюсь, не зная, куда деть руки: убираю их за спину, прижимаю к щекам. В груди клокочет гордость, рвётся с языка ликующим писком, но страх напугать его крепко удерживает мой рот на замке.

Пухлые пальцы жадно хватают брелок и только затем сын неуклюже плюхается обратно на ковёр, заливаясь громким смехом.

Опережая мысли, снимаю блокировку с экрана телефона. В груди всё плавится от эмоций, рвётся наружу потребностью поделиться хоть с кем-то!

Нехватка времени, хронический недосып, страх добить раздавленную двойным предательством сестру — всё вместе понемногу свело общение с семьей на нет. Уже пару дней я просыпаюсь с мыслью, что отцу то сказать уже, наверное, можно. На прошлой неделе он обмолвился, что у Лизы появился молодой человек.

Неужели переболела? И не вызовет ли новость о племяннике новый срыв? Ведь хватит взгляда, чтобы понять чей сын Артём. Я не хочу довести сестру до психушки, не хочу проклятий и ненависти. Я так перед ней виновата, что готова платить по счетам столько, сколько потребуется, ибо нельзя строить счастье на горе и за спинами родных. В конце концов я просто не представляю, как начать разговор. Какими словами признаться отцу, что его умница поступила так безответственно?

"Папа, я переспала с первым встречным бандюганом, затем увела его у родной сестры и ещё месяц продолжала лицемерно утирать ей слёзы. И да, твой внук зачат с ним же на третьем свидании. Я была так легкомысленна, что думать позабыла о защите". Так, что ли? Какими словами правду не укрась, суть от этого не изменится. Хочется, конечно, верить, что всё так или иначе вернётся на круги своя, но с каждым днём нести на себе взваленную ношу удаётся всё хуже. Я чувствую, что ломаюсь.

Я справилась с бессонными ночами и бесконечной стиркой пелёнок, не опустила руки, когда из продуктов на неделю приходилось всего одно ведро картошки, пару яблок и кувшин козьего молока от сердобольной соседки. Пережила холодную зиму на одном пособии, но теперь смотрю на первые неуверенные шаги сына и чувствую, что не вытягиваю. Мой мальчик стал совсем большой, теперь ему нужен хороший пример — именно мужчины, а не взмыленной заботами матери. Иначе он повторит печальную судьбу Матвея. И если этим примером не может стать родной отец, значит им станет дедушка.

Взволнованно выдохнув, быстро набираю короткое сообщение:

"Твой внук сегодня сделал первый шаг. Не говори пока Лизе и маме"

И прикрепляю сделанное утром фото, где Тёма спит, причмокивая большой палец.

Телефон почти мгновенно разрывается мелодией входящего звонка.

— Сейчас же диктуй адрес и молись, чтобы я по дороге остыл!

— Мы в дедушкиной деревне, — улыбаюсь сквозь набежавшие слёзы, чувствуя, как постепенно становится легче дышать. Папа отходчивый, а ещё жутко любит детей.

Однако, прежде чем я успеваю добавить хоть слово, он хмуро уточняет:

— Это его сын? Ворюги Лизкиного?

— Пап, он не вор… вернее твои часы он точно не трогал. Это я подбросила.

Поняв, что отец от такого расклада мягко говоря в недоумении, подробно, а главное без утайки рассказываю, как всё было. Благо не видя разочарования родительских глаз, сделать это намного проще. Возвращаться обратно в город я пока не готова, но отец в моём доме желанный гость.