Цветы у дороги

Лихо

четыре дня спустя…

— Спишь?

— В субботнее утро? — уточняю, высыпая остатки кошачьего корма в именную миску, подаренную Мусе на годовщину нашего совместного проживания. Она теперь в моей комнатушке единственная и полноправная хозяйка, от настроения которой зависит не только сухость обуви, но и состояние новеньких обоев, а также сохранность обивки раскладного дивана. — Подвинься, обжора, тут ещё немного. Я сегодня надолго.

— Ах, точно! У тебя ж расписание, — беззлобно фыркает Беда. — Опять пойдёшь штурмовать Веркину родню?

— В этом деле главное настойчивость, — отправляю опустевшую упаковку в мусорный пакет. — Должен же я им когда-нибудь надоесть.

— Быстрее её батя в тебя пальнёт, — не разделяет друг моего энтузиазма.

— По субботам до обеда он обычно на смене.

— Послушай, я чего звоню, — тут же становится серьёзным его тон. — мы тут на природу шашлыки жарить собрались, может всё-таки сделаешь перерыв в порядке исключения? Удиви их внеплановым пропуском.

— Я лучше удивлю их хорошим костюмом, — усмехаюсь, придирчиво разглядывая своё отражение в зеркале шкафа.

По мне так полный отстой, но тёмно-синий пиджак, чёрные джинсы и выглаженная рубашка уже протестированы на частных земледельцах, которые побаивались вести дела с гоповатым юнцом. Зато когда я же прикатил к ним весь из себя представительный, сияя белозубой улыбкой и хромированными дисками новенькой Мазды, даже стали сватать мне свою дочь. На выбор любую из трёх.

С Поплавскими, конечно, такой финт не прокатит, но чем чёрт не шутит? Стоит хотя бы попытаться.

— Нет, ребят, я пас. Осада ждёт.

Попрощавшись с другом, тщательно запираю дверь своей комнаты. Уже и не помню, почему я окончательно сюда перебрался. Сделал ремонт, купил кое-какую мебель, но держат меня здесь, наверное, только старые половицы, что помнят эхо её шагов, да стены, впитавшие запах цветочных духов. Моя жизнь давно превратилась в бесконечный перебор способов убить время, а единственным ориентиром стала надежда найти Веру. Найти, чтобы заставить сказать это долбанное "прости" глядя мне в глаза.

Глушу мотор во дворе дома Поплавских, и откидываюсь на автомобильное кресло, наслаждаясь запахом новенького салона. В квартиру подниматься нет никакой надобности — хозяйка не отличается разнообразием эпитетов, которыми обычно меня кроет. До сих пор поражаюсь, как эта истеричная дамочка сумела произвести на меня такое хорошее первое впечатление. Самая настоящая ведьма. Дьявол в бигудях! Я лучше дождусь пока Лизка выпорхнет на свидание к своему музыканту. Парнишке в отличие от меня повезло родиться младшим сыном начальника ГАИ. Он-то наверняка без особых усилий добился расположения взыскательной мамаши.

А вот и его навороченный немец выруливает из-за поворота. В этот же момент открывается парадная дверь, выпуская из подъезда пестрящую всеми оттенками жёлтого Ромашку.

— Привет, золотце, — широко и фальшиво улыбаюсь, выходя из машины. — Смотрю, ты сегодня на позитиве. Может и меня чем порадуешь?

— Обойдёшься, придурок, — как-то опасливо фыркает она, делая несколько торопливых шагов в сторону. Никак не вспомню, чем закончилась наша встреча на выпускном, но Лиза меня с тех пор конкретно так шарахается.

— Эй, где твоё воспитание? — укоризненно цокаю языком. — Где элементарная благодарность? Я, между прочим, научил тебя целоваться!

— Заткнись сейчас же! — шипит она, нервно поглядывая в сторону мерина своего ухажёра. — Когда ж ты от нас уже отстанешь?

— Гони номер сестры и больше меня не увидишь.

— Что, всё не позвонит твоя Вера?

Ох, ты ж драть твою налево. Сколько ехидства в паре слов.

— А ты явно в маму, — недобро ухмыляюсь, прикидывая, сильно ли огорчится Вера, если я преподам мелкой экспресс урок хороших манер. Вот прям руки зудят, так охота перекрыть ей воздух. Не сильно: нежно, слегонца. Так, чтоб пароль с телефона сняла, дала глянуть в контакты одним глазком и может чесать на все четыре стороны.

На мою удачу провернуть этот фортель я успеваю только в своей фантазии, ибо в следующий момент, шурша гравием, во двор заворачивает внедорожник Поплавского. У меня натурально стынет кровь при виде медленно опускающегося стекла и красноречивого жеста, которым этот суровый дядя подзывает меня к себе.

— Удачи, Лихо, — весело салютует Ромашка, с нескрываемым наслаждением глядя, как у меня с лица постепенно сходят все краски.

Вот на кой я Вере без яиц? А ведь мужик доходчиво объяснил в последнюю нашу встречу, чем для меня чревата дальнейшая настойчивость.

Мысленно влепив себе пару лещей для храбрости, ставлю свою ласточку на сигналку и прогулочным шагом направляюсь к машине. По мере приближения даже пытаюсь изобразить приветливую улыбку, но что-то та больно напоминает муки от несварения. По крайней мере, в тонировке заднего стекла внедорожника отражается бледный полутруп. Сразу в подходящем случаю костюме.

— Садись, — выдыхает мне сигаретным дымом в лицо Верин отец.

А ещё год назад в их семье не курили…

Я показательно бесстрашно усмехаюсь, на ходу придумывая предлог отказаться от такого ни черта не заманчивого предложения, но в голову приходит только геморрой. Да ну, гон какой-то. Будь что будет. Всё равно приходить не перестану.

— Доброе утро, — пытаюсь ввернуть в грядущую жесть немного позитива, да мужик обрывает меня взглядом — суровым, бескомпромиссным, таким, что сердце не просто останавливается, оно проваливается прямиком в пятки.

Глупо убеждать себя, что мне не страшно. Ещё как страшно. И даже не от того что челюсть до сих пор помнит силу его удара, а потому что врезать в целях самозащиты не поднимется рука. Вера, её семья — неприкосновенны.

Обойдя машину спереди, забираюсь в салон. Полной грудью вдыхаю запах дорогой кожи, цитрусового освежителя и власти. Власти сделать с безродным сопляком что душе угодно.

— Скажи, я тебя предупреждал насчёт моих дочерей? — режет слух ничем не прикрытая неприязнь.

— Было дело, — морщусь, без интереса глядя в окно.

— Повтори, что конкретно от тебя требовалось?

— Оставить их в покое.

— А что сделал ты?

— Продолжил здесь отираться.

— Как думаешь, что я с тобой за это сделаю?

— Да что угодно, — пожимаю плечами и дерзко смотрю в блекло-голубые глаза, наживая себе гарантированные неприятности. — Только шепните промежду прочим Верин номер.

— Настойчивый, да? — хмыкает Поплавский. — А вот представь себе, что у тебя есть ребёнок. Хорошенько представь, потому что от твоего ответа сейчас зависит многое.

Честно пытаюсь примерить на себя роль отца взрослой дочери, но что-то слабо выходит. Так далеко в своих планах на жизнь я ещё не заходил.

— Сложно, — решаю не увиливать, всё равно взрослый мужик фальшь за версту учует. Но если это мой шанс раздобыть хоть какой-то намёк о местонахождении Веры, то я его не прощёлкаю. — Ладно, допустим.

— Так вот, допустим у тебя есть ребёнок. Твоя кровь и кровь твоей женщины. И вдруг какой-то пришлый… как тебя, кстати, звать? Забыл.

— Матвей, — отвечаю на автомате, безуспешно пытаясь определить к чему он клонит.

— И вдруг какой-то пришлый, назовём его Матвей, делает твоему ребёнку больно. Реально больно. Например отрезает правую руку.

— Я исправился! — вскидываюсь, чувствуя, что ещё немного и взорвусь. Да когда ж уже меня хоть кто-нибудь выслушает?!

— Остынь, сосунок, — хмуро рявкает он одной лапищей вдавливая меня в сидение. — Спрашиваю единственный раз: что бы ты с ним сделал за такое?

Долго смотрю в его глаза. Со злобой, смотрю, прямо. В воздухе отчётливо сгущается обоюдная неприязнь.

— Закопал бы. Живым.

От его злорадной ухмылки не стыдно уссаться, но мне уже всё равно. Меня колотит от ярости. Он точно знает, где Вера. Знает, и молчит.

— Ладно, едем дальше. Расскажи о себе: сколько лет, чем живёшь, чем дышишь. Смотрю, на колесах прикатил. Машину покрасоваться одолжил или обчистил кого? Только правду и коротко.

— Мне двадцать… почти двадцать один. Мы с другом купили два ангара под овощехранилища и за…

— Это явно больше миллиона, — обрывает он меня на полуслове. — Откуда деньги?

— У его отца крупная риэлтерская фирма. Мы убедили старика в рентабельности такого вложения. За год вернули почти половину суммы. Машину брал в лизинг.

— Девочек клеить?

— По работе мотаться! — закипаю доведённый до ручки его предвзятостью. — Сопляку в спортивном костюме никто не даст продукцию вперёд денег.

— Учёбу бросил?

— Нет, на заочное перевёлся, — сбрасываю его руку и тихо добавляю: — Ради мамы доучусь. Ей это важно.

— Хорошо, у тебя в перспективе есть прибыльное дело, диплом, беззаботная жизнь и хорошие друзья. Объясни старому дураку, зачем тебе моя дочь?

— До неё я жил как в показушном шоу: ярком, с кучей дешёвых удовольствий и красивыми декорациями под громким названием "свобода". Но в действительности сидел на привязи посреди ненавистной помойки, и глотал отходы, выдавая их за полноценную пищу, ибо боялся сделать шаг в сторону и потерять то малое, что имею. Вера помогла мне понять, что на самом деле у меня ничего не было, абсолютно ничего. И я шагнул. А теперь шагаю по инерции дальше, но больше не знаю, куда и зачем.

Мы снова молчим, каждый в своих мыслях. Страха больше нет. Смотрю на Поплавского, и ничего. Совсем. Обычный, крупногабаритный мужик с осунувшимся лицом и бесконечно вымотанным взглядом.

— Мне понравилась идея закопать живым, — он достаёт из бардачка блокнот и что-то быстро размашисто пишет. Я тут же теряю интерес, поняв, что это не цифры, но дальнейшие его слова заставляют меня встрепенуться. — Номер её не дам. Услышит твой голос, опять куда-нибудь рванёт, оба потом не отыщем. Вот адрес деревни. Крайний дом на выезде. Будь убедительным, иначе я тебя из-под земли достану и туда же прикопаю, только значительно глубже. Свободен.

Прежде чем выбраться из внедорожника, приходится дважды ущипнуть себя, чтобы хоть частично вернуться в реальность. На своё порывистое "Спасибо!" получаю угрюмый взгляд Поплавского и в каком-то непонятном трансе возвращаюсь в машину. Из-за нереальности происходящего не совсем осознанно хлопаю дверью, проворачиваю ключи в замке зажигания и, вбив в навигаторе указанный на листке адрес, срываюсь со двора, оставляя позади клубы дыма из выхлопной трубы.

Примерно на середине пути в голове понемногу начинает проясняться. Я более или менее осознанно примеряю на себя мысль, что через каких-то пару часов смогу её увидеть, услышать, дотронуться. И крою себя последними словами. Это ж надо, столько времени мечтать о встрече, но не додуматься купить хотя бы нормальный букет. А по дороге, как назло, ни одного населённого пункта. Психанув, торможу у обочины. По обе стороны от дороги поля, тополя, и цветов ни шиша. Только несколько диких подсолнухов колышется на тонких стеблях у дорожного знака.

Сорвав их, сажусь прямо на асфальт. Закуриваю. Руки не слушаются, чувства оглушают: кричат все разом, как малышня в субботний вечер на детской площадке. Докурив, ещё какое-то время верчу в руках куцые подсолнухи. Пахнут какой-то хренью, выглядят примерно так же. Не такой я представлял нашу встречу.

Да какая к чёрту разница?!

Мы. Сегодня. Встретимся.

Я нашёл её.

Дальше гоню как ненормальный. Въезжаю в богом забытую деревню, маньяком всматриваюсь в прохожих. Как во сне торможу у калитки самого крайнего дома. Зелени вокруг — море. Тёплый слабый ветер раздувает развешенные на верёвках полотенца. Какая-то пожилая женщина сидит на пеньке в тени яблони перед домом и что-то бубнит себе под нос, хлопая в ладони.

— Здравствуйте, — взмахиваю подсолнухами, чтобы привлечь к себе внимание, но сам отвлекаюсь на воинственное:

— Ама-ма-ма!

Резко поворачиваю голову и только сейчас замечаю частично скрытый за сохнущей простынёй манеж. А в нём ребёнка. Маленький мальчик в такт хлопкам притоптывает упитанными ножками, крепко держась пальчиками за пластиковый борт.

Женщина что-то спрашивает. Я не слышу. Ибо растерянно разглядываю не менее опешившего малыша. Его взъерошенные тёмные волосы падают на лоб, застиранная майка едва прикрывает причиндалы, в карих глазах, бегающих по моему лицу — наивное любопытство. Но вот тонкие бровки хмурятся совсем по-взрослому, он тянет руку к цветам, сжимает и разжимает пальцы в каком-то жадном хватательном жесте и, наконец, заходится требовательным кличем:

— Ама-ма!

А у меня не получается ни моргнуть, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Больно.

Не верю. Не могла она…

Я начинаю узнавать в нём себя на детских снимках, ещё до того, как впиться ошалевшим взглядом в висящий на детской шее кулон. Мой кулон. В ушах шумит. Внутренности стягивает в болезненную точку. Так невыносимо жжётся сердце, будто к груди приложили раскалённый утюг. Кажется, слегка пошатываюсь.

Тётка снова что-то говорит, трясёт меня за локоть, а я просто тяну руку к крохотной ладони и не осмеливаюсь дотронуться, такая она маленькая. Малыш решается первым, просто хватает меня за указательный палец и тянет к себе. Только теперь, именно в этот момент, я по-настоящему начинаю понимать, о чём спрашивал меня Поплавский, как и искренность моего ответа. Действительно закопаю. Живьём. Любого, кто попробует отнять.