Называй меня как все

От силы, с которой Лихо захлопывает форточку, в окне дрожат стёкла. И мои коленки.

За сапогами следуют колготки. Холод обжигает, льнёт к икрам, рассыпает мурашки по бёдрам, но вид обнаженного мужского торса моментально ударяет в голову, отметая в сторону дискомфорт. В груди образовывается вакуум. Лёгкие горят, безуспешно пытаясь надышаться. Воздух больше не насыщает, если это не его дыхание.

Замешкавшись, всё же ныряю руками под юбку и не слишком уверенно тяну вниз тесемки стрингов. Лихо, схвативший в этот момент потёртый плед со спинки единственного стула, с невероятно цветистым матом швыряет его назад. Шальной взгляд тут же фокусируется на полосках кружевной ткани, скользящей вниз к моим щиколоткам. Адреналин ускоряет кровоток, ударяет в виски. Никто никогда на меня так алчно не смотрел.

Приободрившись, задерживаю дыхание и стягиваю с себя водолазку вместе с расстёгнутым ранее лифчиком. На мне остаётся только юбка и больше ничего — ни одежды, ни стыда, ни принципов. Расправив плечи я замираю перед ним, будто кролик перед дулом ружья, только пальцы дрожат, мнут вельветовый подол. Уязвимость — то чувство, которое неизменно вырубает мои предохранители, и почему-то перед Лихом оно досаждает особенно сильно, вынуждая отвоёвывать лидерство любыми способами.

— У тебя здесь миленько, — обвожу невидящим взглядом армию плюшевых зайцев, тщётно пытаясь собрать посыпавшийся рассудок. — Фетиш такой или садик ограбил, а, Мась?

От его недоброй ухмылки пульс замедляется нитью.

— Ни слова больше…

Не прекращая скалиться, Лихо рывком задирает на мне юбку до самой талии и, подхватив под бёдра, грубо притискивает меня к стене возле заваленной зайцами тумбочки. Настолько резко, что перед глазами на миг темнеет от испуга. Сердце тарабанит в рёбра так, будто стремится их протаранить, но влечение оказывается сильнее — я сцепляю лодыжки у него за спиной, дерзко провожу языком по одуряюще вкусным губам. У парня худощавое, очень сильное тело, словно отлитое из стали и то с какой лёгкостью он всего одной рукой придерживает меня под ягодицы… никогда не чувствовала себя такой хрупкой. Слишком много за последний час этих "никогда", а ведь мы только начали знакомство.

Поцелуи с ним как схватка ради самой схватки. Он напирает, я тоже напираю. Он замедляется — я тоже притормаживаю. Мы играем, провоцируем, сгораем, но слишком себялюбивы, чтобы уступить другому. Лихо шумно дышит, сильнее вонзая пальцы в моё тело — напористо до сладких микроспазмов под кожей, меня аж лихорадит от острого наслаждения. Схожу с ума и ничего не могу с собой поделать, потому что в этом уличном вредителе заводит даже кличка — короткая, ёмкая, как у свирепой гончей.

Прервав поцелуй со стоном выгибаюсь ему навстречу. Кровь давно гудит от напряжения, и шум в ушах перекрывает мысли, а он будто в издевку ритмично подаётся бёдрами вперёд, имитируя тягучие толчки. От падения в кипящую адову пропасть нас отделяют только чёрные боксеры, виднеющиеся за расстёгнутой ширинкой.

— Мась, пожалуйста. Я так с катушек слечу, — выдыхаю хрипло, совсем несвоим голосом и с лёгким нажимом веду рукой вниз по напряжённой спине к поясу джинсов, пробираюсь под нижнее бельё. Ощутимое скольжение наращенных ногтей по ягодицам заставляет упрямца порывисто выдохнуть.

— Ещё даже не начинала. Но слетишь. Обязательно слетишь.

Без лишнего промедления он протягивает руку к тумбочке и, скидывая пару зайцев на пол, почти выдёргивает верхний ящик. Зажимает между зубов квадратик серебристой фольги, затем усаживает меня на подоконник. Холодное дерево леденит кожу, а мышцы цепенеют в предвкушении от шороха приспускаемых джинсов.

Не сводя с меня гипнотического взгляда, Лихо медленно разрывает зубам упаковку и достаёт презерватив. Я буквально слышу как его пальцы раскатывают упругий латекс, но боюсь, что если опущу глаза, то взорвусь не дождавшись главного. Тело уже начинает потряхивать от близости накатывающего оргазма. Безумие какое-то, разве так бывает?

Жёсткие мужские руки возвращаются на мою поясницу, согревая долгожданным теплом, толкают под откос пробным прикосновением к внутренней стороне моих бёдер — невесомым до ярких вспышек перед глазами. Когда до мозга всё-таки доходит что именно сейчас произойдёт, я крепче впиваюсь ногтями ему в плечи.

— Погоди, это важно, — шепчет во мне последний всхлип благоразумия. Запоздалая попытка наутро не сгнобить себя чувством стыда. — Не могу так. Скажи хотя бы как… как тебя зовут?

Склоняясь ниже, он заставляет меня выгнуть шею и кончиком языка проводит пылающую дорожку до края челюсти. Мои глаза закрыты, почти зажмурены от удовольствия. Дыхание, срываясь, обжигает пересохшее нёбо и мне действительно становится плевать. Приличия остались где-то там, за обшарпанной дверью общежития.

— Ты же слышала. Называй меня как все — Лихо.

Наверное, так правда будет лучше. Имя — это слишком личное для единственной, пусть и многообещающей ночи.