Глава 13

Жлобинский-Рогачевский район

10 мая 1942 год

Перед уходом, мы тщательно замели следы: затушили и засыпали землёй кострище, растоптали угли, присыпали все, что могло выдать наше присутствие. А уж после я оглядел поляну и подумал: толком понять, чья это была заимка — партизанская, охотничья, рыбацкая, — не смогут.

Мало ли в лесу таких схронов. В этом году мало, конечно. Но пройдут несколько дождей, и немногие распознают, что тут жил кто-то недавно. Поэтому ломать и разрушать то, что тут стояло, не стал. Во-первых, труда жалко, сами же строили. Во-вторых, может, когда-нибудь ещё вернёмся сюда как на перевалочный пункт. Не думаю, конечно, что придётся, но всякое бывает. Землянку оставили как есть. Пусть стоит. Может, ещё кому пригодится.

Вскоре мы собрались и я скомандовал:

— Выдвигаемся!

В общем-то, остальным говорить и не надо было, это я больше Акиму, который теперь пытался сбить ворону на ветке, но никак не мог попасть. Не давал ему покоя тот невероятный выстрел из пращи, когда он подбил куропатку. Повторить результат не выходило. Зато он тренировался и я уже видел, как лихо и точно летят пущенные им камни. И такое оружие не стоит недооценивать.

— Все же уходим? — спросил Аким.

— А ты на что надеялся? — недоуменно спросил я.

Аким медленно повернул голову, отчаянно взглянул и вдруг рухнул на пятую точку, уткнувшись лицом в колени и затрясся. Мелко, надрывно, по-детски. Именно по-детски, потому что он и был ребёнком. Ребёнком, который не знал ласки, не помнил тепла и домашнего уюта, не видел нормальной жизни. Не видел ничего, кроме приюта и войны.

А тут мы получили, пусть немного, но той свободы, которой может и не быть до конца дней; радости, которая такая скоротечная и редкая на войне; сытости — голодают тут все, кроме оккупантов.

Жалко его стало до боли в груди. Но есть дело. И я сразу предполагал, что долго тут нам нельзя быть. И говорил об этом.

— Давай, боец, — сказал я. — Успокаивайся. Ты ж у нас охотник. Надо идти. Как мы без тебя? Кто нас дичью кормить будет? Ну что ты как маленький, ей-богу?

Аким не ответил.

— Здесь я тебя не оставлю, — твердо сказал я. — Слышишь? Если надо — на руках понесу. Не вынуждай меня.

Он зло зыркнул из-за сложенных рук, а затем только сильнее вжался в колени.

Я поднял его. Просто взял на руки, решив: будет отбиваться — пускай. Но он не стал. Аким прижался ко мне так крепко, так отчаянно, — уткнулся лицом в плечо и зарыдал в голос, не сдерживаясь больше, что я невольно прижал его к себе сильнее.

— Тише, боец, тише, — сказал я негромко. — Всё будет хорошо. Всё наладится. Ещё поживём — как фашистов перебьём. — Я помолчал секунду, а после сказал: — Хочешь, секрет расскажу?

Аким всхлипнул, оторвал мокрое лицо от моего плеча и уставил на меня заплаканный, но при этом внимательный взгляд:

— Хочу, — кивнул он.

— Мы победим. — Я сказал это тихо, без пафоса, как говорят о вещах, в которых не сомневаются. — Всю погань немецкую выгоним с нашей земли. Мне такой сон приснился. Будто наши флаг советский на Рейхстаг подняли. И он красный, на самой верхушке на ветру развевается.

Аким помолчал, переваривая.

— Хрен ли лысый знает, что такое ристага…

— Нет, ну ты опять?

— Прости… Но это ж всего лишь сон, — шмыгнул он носом, но в голосе уже не было прежней горечи. Только недоверие ребёнка, который хочет поверить, но боится.

— А вот и не просто сон. — Я поймал его взгляд и не отпустил. — Все мои сны сбываются. Без исключений. Зуб даю.

Он помолчал ещё с секунду. Потом что-то в его лице изменилось. Тихо, едва заметно, как меняется небо перед рассветом.

Кажется, поверил.

Мы уходили молча, то и дело оглядываясь. Я нёс Акима, который уже не рыдал, а только лил слёзы бесшумно. Так плачут, когда стыдятся, но остановиться не могут. Он смотрел назад, на поляну, хранившую следы их маленькой жизни здесь.

— Прощай, домик, — сказал он негромко. Просто так. Никому.

Поляна скрылась за деревьями. Лес сомкнулся за спиной, как будто её никогда и не было.

Мы шли вдоль ручья, держась тени. Когда Аким успокоился достаточно, я спустил его на ноги и без лишних слов вручил часть поклажи, доверив нести санитарную сумку и фляги с водой.

Он взял, не спорил. Но угомониться не мог. Теперь он вознамерился добыть нам на ужин дичь. Вот и шёл впереди с пращой наготове, то и дело оглядываясь на меня — проверить, смотрю ли я, вижу ли, что он боец. Птицы не давались. Он злился, ругался сквозь зубы, но тихо, исподволь привыкал не шуметь. Успех с куропаткой, видно, был случайным. Пусть учится. Это тоже урок.

Лиза шла чуть в стороне, отдельно от всех. Молчала. Видимо, после бессонной ночи она добралась до того края, за которым уже просто переставляешь ноги — не потому что есть силы, а потому что останавливаться нельзя. Лицо осунулось, глаза запали, залегли тени под скулами. Но она не жаловалась. Не просила привала. Я не лез. Ей нужна была тишина, и это единственное, что я мог ей дать.

Лес начал редеть. Тропа вывела к старому ольшанику. Деревья здесь стояли гуще, темнее, воздух пах прелью и стоячей водой. За поворотом, у поваленного замшелого ствола, что-то шевельнулось.

— Стоять, — даже не звуком, одними губами велел я и поднял вверх руку.

Дети замерли мгновенно. Лиза тоже. Её ладонь привычно легла на затвор.

Я заметил его. Сперва подсознательно, но быстро понял, на что это «намекает» мне мозг.

— За деревья спрятались! Тихо положили оружие. Мартын бери винтовку, Лиза…

А она уже стояла и смотрела в оптический прицел своей мосинки. Только хмыкнула.

Я пошел вперед, держа наготове немецкий автомат. Но держался деревьев. Когда уже следовало выйти на открытое пространство, сказал:

— Давай, выходи!

Не сразу, но скоро началось шевеление в кустах и оттуда вышел старик.

Седой, густые усы, лицо в глубоких морщинах. Но при этом была в нём выправка, крепость тела, осанка человека далеко не немощного… Хоть он и опирался на суковатую палку. А вот в другой руке старик держал винтовку. Трёхлинейка, старая, но ухоженная: приклад тёмный от масла, металл без ржавчины. Держал уверенно, как человек, для которого оружие давно стало продолжением руки. Стоял спокойно, даже чуть прищурившись, и не торопился заговаривать первым.

Мы с Лизой обменялись короткими взглядами. Я хотел сказать ей, чтобы она скрылась. Уж больно выбивалась черноволоска своими нарядами в камуфляже. Но девушка не так расценила мои знаки. Продолжала стоять в полный рост, только еще немного спрятала туловище за сосну.

Воздух в лесу застыл. Дед смотрел на меня, мне за спину, понимая, что я не один. При этом был поразительно спокойным, лишь сеточка морщин у глаз собралась в легкий, изучающий прищур. Я ответил ему таким же колючим, недоверчивым взглядом. Пальцы сами собой крепче стиснули холодное железо. Заметив мое движение, дед едва уловимо, одними уголками губ, улыбнулся.

— Ну, прывет, хлопчики да дявчатки, — тихо с легкой хрипотцой сказал он. Старик неспешно оперся на суковатую палку и беспечно продолжил, будто на него сейчас не было наставлено два дула: — А я вас тут везде шукаю, ищу, ищу… А вы вон якие шустрыя оказалися, заставили деда па чащобам бегать. А я уж не маладый, кабы такия скорости-то набирать. Сем потов сошло. А вас жа шукаю не тольки я.

— А зачем ищешь? — Дуло автомата, словно невзначай, качнулось в его сторону. Я впился в него взглядом, готовый нажать на спуск при малейшем подозрительном движении.

— Ну як же зачым? Есть зачым. Нужны вы мяне, да не тольки мяне, — старик развел руками, показывая пустые ладони. — Вы тут одни, пачитай, у лесе. Жалко детишак стало. Думал, у бяде вы, голодныя, холодныя, пропадете ни за грош. А я гляджу… — Он неторопливо, цепко окинул нашу оборванную компанию взглядом. Задержался на Лизе. Она в ту же секунду напряглась, инстинктивно уводя плечо назад, готовая к броску. — А вы, здаёца мне, сами не лыком шитыя. Волчата…

— Кто такой? Откуда про нас узнал? — холодно и твердо спросил я.

— Зовуть мене Макар, — всё с тем же невозмутимым спокойствием представился он. — Можате звать мене дедом Макаром, як мяне пачитай усе местные рэбятишки кличуть. А як вас узнал? Да во так вышло…

Он перевёл тяжелый, выцветший взгляд на меня. И вдруг показалось, что весь остальной мир отступили в тень. Он заговорил так, будто мы были на этой поляне только вдвоем.

— Намедня ишов я по своим делам… Спускаюсь, значыть, у авраг и гляжу… — сляды чйи петляють. И вядуть оны прамиком да дому Глафирки. Подумалось мне тогда: сляды-то странныя, видать, стряслася бяда. Мало ли, у неё детишки, мал мала меньш, а тут гости незваныя. Так вось, хлопча… я за табой проследил. И видал, як ты полицая камнем прибив. А потым як у лес утопал — так сама видев.

Я прокручивал в голове тот день: я ведь озирался, я слушал лес. Слежки я не заметил, не обнаружил ни одной сломанной ветки. Но мозг уже подкидывал разгадку: это же тот самый дед! Тот, который глухой ночью с кобылой шёл, у которой копыта тряпьем были перемотаны. Получается, он наблюдал издалека, иначе бы я точно его срисовал. А уж про убитого полицая вся деревня, небось, на следующий день гудела.

— И что люди говорят о полицае том?

— Убився сам… ты усе верно сладив, як убився.

Дед выдержал паузу, давая мне переварить сказанное, и негромко продолжил:

— Я увогуле чалавек туташни. Лес гэты як свои пять пальцев знаю. А яшчэ знаю, что за разговоры нынче по деревням пошли. Ищут преступников опасных. Двух пацанов лет по пятнадцати-шестнадцати от роду, дявчынку белобрысую, ну и малец еще с ними крутится.

Он снова неторопливо обвел нас взглядом. И снова его глаза остановились на Лизе. Он скользнул взглядом по камуфляжу, так предательски выдававшему в ней военную.

— А вот пра тябе, зялёнка чорнавалосая не знаю, — голос деда Макара стал тише, почти перешел на шепот, от которого мороз пробирал по коже, — строго-настрого прыказано: всякий, кто вас увидит, довжен немедля сообшчыть куды следует.

Нина побледнела и застыла. Аким судорожно всхлипнул и вмиг юркнул ей за спину. Сбоку лязгнул металлом Мартын, тяжело и рвано дыша, потянулся к своему ружью.

Давать сопротивление старик явно не собирался, да и вообще даже глазом не повел на все эти телодвижения. Просто стоял открыто, опершись на палку. К тому же, случись что, мы с Лизой хладнокровно разделались бы с ним раньше, чем он успел бы моргнуть.

— И что теперь? — голос Мартына дрогнул, прозвучав хрипло и мрачно.

— Да ничога, — дед медленно перевел на него взгляд, в нем мелькнуло сочувствие. — Я вам помочь прыйшов, глупыя вы. Искал вас по усим буеракам. Зразумев, что вы где-то тута, рядом кружитеся, а потым ужо точна на след напал. Учара выстрелы слышау. Потым следы увидав — кроу на листях, траву примятую. Я за вами, як за ниточкой путеводной шёл. Прячетесь вы, конешне, добра, — он скупо, но одобрительно кивнул, — тут ничего не скажашь, грамотно. Вось тольки… самим вам доуга в гэтым лесу не пратянуть. Сгинете. А потому и хачу дапамагти.

— И чем ты нам поможешь? — желчно бросил Мартын, исподлобья сверля старика взглядом. — Выдашь нас первой же патрульной собаке?

— Эх, хлопец… — тяжело вздохнул дед Макар. — Да кабы я хатев данести, давно бы ужо выдав. Не стояв бы тут з вами лясы не точив бы, а полицаяв з авчарками привёв. А я, как видите, одины прыйшёв. З пустыми руками. И в огуле… я на своей зямли живу. Иродов гэтих фашистских я тут не ждав и ох як не люблю. А вы, я погляджу, так же. — Он помолчал, словно взвешивая каждое слово, и вдруг сказал: — А помочь я вам вот чым магу: коли хотите — отведу прямиком да партизан.

Слово повисло в холодном воздухе. Мы переглянулись. В глазах ребят читалась отчаянная надежда, но мой внутренний радар буквально заходился от тревоги. Слишком уж всё гладко. Слишком подозрительно. Что, если этот добрый дедушка, который словно «случайно» наткнулся на нас, теперь ведёт нас прямиком в засаду? Но сейчас у нас был шанс это проверить.

— Рано нам пока к партизанам, — жестко отрезал я, внимательно следя за его реакцией. — Дело у нас есть. Незаконченное. Нам бы сначала в Лучин попасть.

— У Лучын? — седые брови старика искренне, как мне показалось, поползли вверх. Он задумчиво пожевал губами. — Ну, эта полдня пути будет, если правильные тропы знать, кабы на патруль не нарваться. Я-та што? Магу вас и отвести. Тольки вот… — он критически оглядел наш живописный, измазанный грязью и кровью отряд, — у таком виде вам всим у дяревню саваться — верная смерть. Приметныя вы больно.

Доверился? Да. И не потому, что не чувствовал в этом дедке червоточины. Мои спутники знали только одну дорогу к Лучину. В том-то и дело, что дорогу. А еще, когда мы выходили ближе к Днепру, то я еще поразился, что немцы курсируют туда-сюда. Так что был путь, вдоль реки идти вверх по течению, но прямиком в лапы германцу.

Направление я понимал. Но леса тут такие, что их знать нужно, иначе в болотах застрять на раз можно.

— А мы не все пойдём, — я коротко кивнул на Лизу. — Только я и она. Остальные в лесу переждут.

— А что за дело такое у вас там, у Лучыне, коли не тайна вяликая? — прищурился дед.

— Личное, — глухо буркнул я, отрезая дальнейшие расспросы. — Родственники. Вот, навестить нужно.

Сам же напряженно соображал, просчитывая варианты, как шахматист перед ходом. А не подсадная ли утка этот старик? Как-то слишком легко и охотно он вызвался помогать. Хоть к партизанам, хоть к черту на рога в Лучин — пожалуйста, только идите за мной. Если в том злополучном пакете действительно была дезинформация, как я и предполагал, то, возможно, его к нам попросту приставили? Чтобы этот «случайный прохожий» уж наверняка привёл нас в расставленные сети.

Но тогда при чем тут партизаны? Почему первым делом он завел разговор именно о них? Пытался завоевать доверие? Это сбивало с толку и вызывало жгучие сомнения. Может, он всё-таки не врал? В одном можно было быть уверенным точно: убивать он нас прямо здесь и сейчас не собирался. Да и силенок бы не хватило против автомата.

И еще… Если все мои соображения верны, то мы в относительной безопасности. Нас могут вести, сопровождать, подсовывать всяких дедков, который если и служит врагу, то прям… актерище. Но нас не должны больше трогать. Достаточно продемонстрировали, что даже егерей подставили, как «горюют» они, что документы украдены.

— А почему… почему мы должны вам верить? — тонкий, дрожащий голос Нины разрезал тишину. Вопрос, который витал в воздухе, наконец прозвучал вслух.

Вот чего она влезла со своими вопросами?

— Чаму? — снова горько усмехнулся дед Макар, опираясь на свою суковатую палку. — Война кругом, дзяучынка. Кроу да предательство. Нынче никому верыть нельзя, даже себе иной раз. Тут уж вам самим думать да гадать, кому доверыца. Но вот что я вам напоследок скажу: хотев бы я вас убить — вы бы ужо мертвы были. Ешчэ в тот день, кали я ваш след у оврага взял. Но я вас не выдал. Так что думайте, братцы. Мое дело предложить.

Повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как тревожно шумит ветер в высоких кронах сосен, словно предупреждая об опасности.

— Хорошо. Но ты, дед Макар, чуть было очередь из автомата не получил, когда я тебя обнаружил вон в тех кустах, — нарушил я молчание, указывая рукой на заросли. — После ты сместился. И сейчас ты в прицеле винтовки. Так что не нужно… Ну веди нас в Лучин, Иван Сусанин.

— Для хлопца лихо гаварыш, — сказал Макар и, указав направление, удивительно шустро для старика зашагал впереди.

Лиза, чуть подавшись вперед, резко прибавила шагу и поравнялась со стариком.

— Много ли в лесу партизан? — её голос прозвучал сухо, напряженно, с едва уловимыми стальными нотками. — Большой отряд?

Дед Макар на ходу скосил на неё выцветшие глаза и скривил губы в нехорошей, колючей усмешке.

— Вось як дыйдём живыми, там сама усё и увидишь. А скольки их… де оны… то по сюда и не знаю, — глухо бросил он. — А до тех пор немой як магила буду. Я жа тябе, девонька, зусим не знаю. А вот ты сама-то кто будешь? Из диверсантов засланных, коих тут ночью положили?

Лиза замерла. Посмотрела на меня, на деда.

— Просто молчи, — сказал я ей.

— Быстрее бы уже тебя не видеть, — буркнула она.

— А я бы еще на тебя посмотрел, — сказал я и понял, что мне нравится ее дразнить.

Приходит в себя девчушка. Характер все больше показывает. Но нет в ней лидерских качеств, не научили. Хотя стреляет, отлично. И жизнь мне спасла… Хотя это обоюдно.

Лиза ничего мне не ответила. Лишь тяжело попыхтела, как миниатюрный симпатичный паровоз.

Мы продолжали свой изматывающий путь. Лес смыкался вокруг нас глухой, непроницаемой стеной, дышал в лицо тяжелым, стылым запахом прошлогодней листвы и болотной гнили.

В какой-то момент дед Макар сбавил шаг, тяжело задышал и полез загрубевшей рукой в глубокий карман своего потрепанного пиджака. Достал помятую алюминиевую флягу, скрутил зубами крышку и сделал жадный глоток.

И тут время словно замерло.

Вместе с флягой из кармана случайно вывалился и повис грязновато-белый лоскут ткани. Повязка. Полицайская. С черной надписью на немецком. Опережая деда, я тут же вскинул автомат и направил на него.

От авторов:

Друзья! Спасибо что читаете нашу историю. Пожалуйста, не забывайте ставить лайки и оставлять комментарии. Это мотивирует авторов и показывает, что все не зря)))