Глава 17

Рогачевский район 12 мая 1942 г

Кто может быть связным в деревне? Да еще и такого уровня, чтобы передать важнейшие документы? Если бы тут была какая контора, то да, вариантов много. Но, мало того, что Лиза вспомнила о том, что как-то случайно слышала разговор ее командира с замом о старосте. Так еще и некому…

Школы в деревне не было. Была церковь, от чего это уже скорее село, чем деревня. Но я не представляю, чтобы священник был сотрудником НКВД. Хотя, мало ли чего не бывает. Но главным, так сказать, подозреваемым, был староста.

Мы подошли к нужному двору. Дом старосты был добротным из толстых, потемневших от времени, но точно не гнилых, бревен, с резными наличниками. Ставни были разукрашены с яркие цвета, и сами по себе были произведением искусства. Такие замысловатые узоры их украшали, что я невольно засмотрелся. Вход на явно ухоженное подворье был через синею калитку. Любят хозяева яркие цвета.

Я осторожно толкнул прочную калитку. Мы скользнули во двор.

На крыльце стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, поджарый, одет не по-деревенски, по местным меркам, так и по-богатому: хороший суконный пиджак, начищенные хромовые сапоги. Лицо спокойное, умное, аккуратная бородка клинышком. Типичный сельский учитель или земский врач из бывших. Чем-то напоминал своим видом чуть располневшего Антона Павловича Чехова. Он неторопливо курил самокрутку, глядя куда-то поверх крыш, и, уловив наше движение, медленно повернул голову. Он мигом впился в нас цепким, рентгеновским взглядом.

Вот… мы по адресу. Взгляд… его выдает этот сканирующий взгляд. Так не будет смотреть селянин, или даже человек, обличенный властью в деревне.

— Вам кого? — спросил он будничным тоном.

— Старосту ищем, — в тон ему ответил я, останавливаясь у ступеней.

— Кто такие? Зачем ищете? — голос лязгнул металлом, глаза скользнули по нашим фигурам.

Лиза сделала полшага вперёд, чуть перевела дух:

— Вы не знаете, где тут живёт Серафима Никифоровна? Бабуля наша совсем плохая стала, мы пришли забрать её.

Староста замер. Затянулся в последний раз, бросил окурок под сапог и растер его каблуком. Сощурился.

— А фамилия вашей бабули — Окупенко? — тихо спросил он.

— Да, верно, — медленно, словно боясь ошибиться, кивнула Лиза. — Серафима Никифоровна Окупенко.

Я про себя усмехнулся. Фио-то мифической женщины Окупенко звучит как! С. Н. О… Надо же, как наши штабные умудрились изящно завернуть в пароль аббревиатуру «Смерть немецким оккупантам». Если бы не эта странная для здешних мест фамилия, ни за что бы не догадался.

— Заходите, поищем, всех так с ходу не вспомню, — громко произнес староста для возможных чужих ушей, широким жестом приглашая нас в дом. Сам же перед тем, как войти, профессионально окинул взглядом улицу.

Мы с Лизой поспешили в сени. Староста плотно прикрыл за нами тяжелую дверь, задвинул массивный железный засов.

В доме стоял густой полумрак из-за закрытых ставень. Было чисто, но как-то нежило, бедно. На скобленом столе чадила коптилка из гильзы, на лавке лежал сиротливый кусок хлеба, прикрытый чистой тряпицей. В воздухе висел тяжелый запах кислого теста и крепкого табака.

Староста повернулся к нам. Маска вальяжного пособника оккупантов слетела с его лица, взгляд стал жестким.

— Что-то неладное в деревне. Да все… И как вас пропустили? — мужик явно начал нервничать. — У меня подпол вырыт с выходом в огород.

— Пока нечего беспокоится, — сказал я.

Он посмотрел на меня, на Лизу…

— Ты, хлопец, по чем знаешь? Сильно молод здесь быть, — потом он обратился к Лизе. — Командир твой где?

— Никого больше нет. Степан сильно помог. Он знает о задании, — нехотя, как будто бы признавалась в убийстве, сказала Лиза.

Ну да, разболтала, получается, мне, первому встречному. Это если за скобки брать тот факт, что я ее спас.

— Так и есть. И вас будут выпускать. Никто не тронет, — сказал я.

— Пусть так… тебе виднее. Какое задание? — едва слышно, одними губами спросил он.

— Пакет, — так же тихо ответил я. — Особой важности. Надо срочно передать в Ставку.

Староста коротко кивнул.

— Передам. Сегодня у меня подорожная в Рогачёв, оттуда уйдет по цепочке. А вам уходить надо, и прямо сейчас. В деревне неспокойно. Чужаков нагнали, техника подошла. Что-то крупное готовят, обложили со всех сторон.

Лиза потянулась к сумке, чтобы достать документы, но я перехватил её руку.

— Погоди. Есть бумага и карандаш? — спросил я у старосты.

Лиза непонимающе нахмурилась, глядя на меня. Староста, не задавая лишних вопросов, молча подошел к комоду и выдвинул ящик.

— Рапорт будешь писать, — глухо сказал я Лизе.

— Зачем? Пакет же у нас.

— Затем, что Центр должен знать всю картину. Нужно доложить, что нас вели. Что немцы внезапно прекратили огонь и отступили, когда могли без проблем добить всю группу. Что эти документы, за которые твои товарищи легли в землю, могут быть радиоигрой или дезинформацией. Всё это надо изложить. Как и то, что есть крот в центре принятия решений. Центр должен сам думать, а не слепо верить бумажкам. Но для этого полнота картины важна. Ну и пиши, что в деревне нас ведут.

Лиза спорить не стала. Староста положил на стол лист шершавой серой бумаги, поставил стеклянную чернильницу-невыливайку и деревянную ручку с простым стальным пером. Кивнул Лизе на табурет.

Она села, аккуратно обмакнула перо, стряхнула лишнюю каплю чернил о край. Рука быстро, почти без помарок забегала по шершавой поверхности.

Староста встал у щели в ставнях, неотрывно наблюдая за улицей, лишь изредка бросая на нас настороженные взгляды.

Я встал за спиной Лизы. Почерк у неё оказался на удивление ровным, почти каллиграфическим. Она писала четко по форме, как учили: в шапке — «Начальнику 4-го Управления НКВД», от кого — «Ст. лейтенант госбезопасности Резников (погиб)». Дальше пошли сухие факты. Выход группы на связного. Засада. Скоротечный бой, потери, отход. Как немцы внезапно прекратили преследование. Как командир перед смертью передал пакет ей. Как почуяли слежку по пути к Лучину и как я помог ей оторваться.

А под конец, с нажимом, так что перо заскрипело по бумаге, вывела главное: 'Противник имел абсолютное численное превосходство и возможность уничтожить группу, но внезапно прекратил огонь. Преследование организовано не было. Далее нас вела группа из трех человек, мы сумели их ликвидировать, но информацию выведать у пленного не вышло.

Она зависла, призадумалась и я решил подсказать:

— Далее в деревне, где был контакт со связным, были немцы…

— Так что? Это там немцы? — встрепенулась Лиза, когда, наконец поняла, что сейчас, словно бы голову в пасть льву вложили.

— Да! Но пока мы рядом с пакетом, нас трогать не будут. Хотя я пока не понимаю, зачем столько солдат ряженных. А ведь были и не ряженые. Замаскированные, в кустах и ближайших к лесу домах, но я видел.

— И ты молчал?

— А должен был посреди деревни начать тебя посвящать? Чтобы вот такая реакция была? И ты выдала бы, что мы поняли все.

— Не понимаю… староста должен же был понять.

— И что? Если бы понял, началась бы стрельба. Старосту выпускают, нас… Так что нам нужно выглядеть так, что ни о чем не догадались. И быть рядом, чуть ли не вплотную к старосте, — сказал я.

— Да кто ты такой? — спросил сам староста с большим вниманием слушая нас.

— Сообразительный… Лиса, пиши дальше. Считаю, что полученные нами документы могут являться целенаправленной дезинформацией. Еще пленный показал, что главный удар должен быть на юг, на Сталинград и Баку'.

— Чего? Я это писать не буду! Этого же не было.

— Но это так… Ладно не пиши.

Я сам понимал абсурдность ситуации. Но вот поддался соблазну сообщить. Было бы больше времени, я попытался бы что-то придумать, но передать, как будут развиваться события. Может еще и получится. Есть кое-какие мысли. Сложно, но возможно.

Лиза поставила текущую дату, расписалась.

— Готово, — выдохнула она, поднимая на меня глаза.

Я взял рапорт, сложил его вчетверо вместе с изъятым у Резникова пакетом и протянул старосте.

— Это обязательно должно дойти куда надо.

— Так чего же не передать тогда рацией? У меня в лесу…

— Пусть головы решают. Видят все и думают. Это же разные шпионские игры можно планировать. Не чета нам.

— Нет, ну кто ты такой⁈ — опять спросил староста, да и Лиза посмотрела с явным интересом.

Я не ответил. Случилась пауза, где мы друг на друга смотрели. Даже с подозрением. Но потом староста, молча, забрал бумаги и сунул их во внутренний карман пиджака. Тяжело вздохнул и снова припал глазом к щели в ставнях.

— Раз ты сейчас в Рогачев собрался, так проводи-ка нас за околицу, — бросил я, глядя на старосту в упор.

— Ну так понятно уже. Хотя… ты уверен, что меня не тронут?

— Сейчас нет, но потом…

— А на потом я уже приготовился. Мои родные уже на большой земле. Скоро и мне туда.

Он тяжело глянул на меня исподлобья, прищурился, словно взвешивая что-то в уме. В его цепком взгляде мелькнуло понимание: мы оба знали, что по деревне гуляет смерть в крестьянских зипунах.

— Ладно, — глухо сказал он. — Проведу.

Староста двигался споро, но без лишней суеты. Быстро запряг гнедого в старую скрипучую телегу. Мы с Лизой забрались на жесткие доски. Внутри все сжалось в тугой, звенящий комок.

Но мы были готовы. Сейчас, в любую секунду, из-за любого плетня могло произойти все что угодно. Но главной задачей было вывезти отсюда документы. Чего бы это ни стоило.

Староста лениво стегнул вожжами по лошадиному крупу. Телега, жалобно скрипнув осями, медленно покатилась по пыльной улице. Со стороны картина идеальная: едет хозяин по своим делам, а с ним работники.

Но стоило нам выехать за последние избы, как периферийное зрение тут же уловило опасность. Началось движение.

За дальним амбаром неестественно качнулись кусты лозы, хотя ветра не было. На опушке, метрах в трехстах, сверкнул и тут же погас крошечный солнечный зайчик — блик от бинокля или оптики. А мужик, что возился с телегой у крайнего двора, вдруг бросил работу и проводил нас слишком уж цепким взглядом.

Нас снова вели. Грамотно, по секторам, передавая друг другу по цепочке.

На развилке, где дорога уходила в поля, а узкая тропа виляла к спасительному лесу, староста натянул вожжи и придержал коня. Мы с Лизой беззвучно соскользнули с телеги на пыльную обочину.

— Ну, удачи, — кивнул я, прощаясь и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, что подвезли.

Он молча кивнул в ответ, резко тряхнул вожжами, и телега, набирая ход, покатила по разбитой колее. Я смотрел им вслед, пока гнедой и ссутулившаяся спина старосты не скрылись за поворотом. Письмо и рапорт ушли. Мы остались одни.

И вот тут, стоя на пыльной дороге, у меня окончательно сложился пазл. Я точно понимал: немцы нарочно дают этим бумагам уйти. Они сопровождают нас, как почетный эскорт, чтобы мы донесли эту папку до своих. А значит, в пакете — стопроцентная, смертельно опасная деза. Дезинформация высшего уровня, ради которой гестапо и абвер разыграли весь этот спектакль с переодеванием целой роты в крестьян.

Но мы уже выполнили свою функцию, а значит больше не нужны. И как только староста отойдёт достаточно далеко, нас уберут.

Но не успел я додумать эту мысль, как грудь обожгло ледяным холодом.

Впереди, на кромке леса, мелькнули тени. А потом из-за густого ельника, прямо на обочину, тяжело ступая, вышел дед Макар. За его спиной, сливаясь с зеленью скользило еще несколько человек. Партизаны. Ну или кто еще может быть тут с оружием, но не немцы же и не полицаи?

Меня словно током прошило. Здесь явно шла не одна игра! Немцы решили убить двух зайцев: скормить нам дезу и, используя нас как живую приманку на открытой местности, накрыть лесных. А лесные пришли нас поддерживать. Мудрено, но, похоже, так и есть.

Макар, ничего не подозревая, шел по обочине со стороны леса прямо к околице деревни. Я замер, не дыша. Если он сейчас сунется туда, за поворот… капкан захлопнется.

Остальные бойцы шли следом за дедом. За нами в это же время напряженно следили из деревни. Нас не пристрелили до сих пор только потому, что ждали, кто клюнет на наживку. Ждали крупную рыбу. И вот она сама идет в сети. Времени на долгие раздумья не было. Счет шел на секунды. Еще немного, и Макар с отрядом выйдет на дистанцию верного выстрела.

Этого нельзя было допустить. Надо предупредить! И здесь ничего не осталось как…

Взгляд выцепил цель. У крайней покосившейся хаты стоял «крестьянин». Один из тех переодетых абверовцев, или эсесовцев, а может он из какого отдельного немецкого отряд. Он вполголоса переговаривался с другим, а из-под накинутого на плечи старого тулупа хищно торчал ствол винтовки.

Моя рука сама скользнула за спину. Пальцы крепко легли на теплую рукоять пистолета. Лиза, заметив мое движение, потянулась к сумке.

Я едва заметно качнул головой, мол, не дергайся.

— Тихо, — бросил я сквозь зубы, не отрывая взгляда от немцев. — Беги к лесу. Изо всех сил. И не оглядывайся.

Она коротко, дергано кивнула, низко пригнулась и, шурша травой, быстро метнулась с дороги в сторону спасительных деревьев.

Это резкое движение сорвало невидимую чеку. Немцы у хаты мгновенно напряглись, их фигуры утратили крестьянскую мешковатость. Поняли, суки, что мы их раскусили и срываемся с крючка. Теперь всё решали доли секунды. Только на опережение.

Я рванул пистолет из-за пояса. Большой палец скинул предохранитель. Ствол вскинулся, ловя в прорезь прицела грудь ближнего «крестьянина».

Раз. Два. Три.

Хлесткие, сухие выстрелы разорвали деревенскую тишину, как удары хлыста. Немец, так и не успев вскинуть винтовку, нелепо взмахнул руками и рухнул в пыль. Второй отскочил за угол избы, дико закричав что-то по-немецки — маскировка была сброшена окончательно.

Я тут же рванул в сторону поля, отчаянно петляя и пригибаясь к самой земле, не давая им взять себя на мушку.

Сзади, со стороны деревни, яростно заорали, захлопали двери, застучали кованые сапоги. Воздух вокруг стал плотным: над головой с мерзким, визгливым шипением засвистели пули. Вдогонку ударил захлебывающийся треск автоматов.

Краем глаза я успел заметить главное: Лиза уже нырнула за кромку леса, а дед Макар и его бойцы, мгновенно оценив обстановку, рухнули в траву и, отстреливаясь, мигом растворились в лесной чаще. Мой план сработал. Теперь оставалось только выжить самому.

Я влетел с разбегу в заросли лещины, едва не распластавшись на сырой земле, когда за спиной с сухим треском грохнула длинная автоматная очередь. Свинец веером прошелся по верхним кронам, сбивая на нас листья и щепки изодранной коры.

— Сюды бяги! — резкий оклик Макара прозвучал слева, откуда-то из непроглядной глубины орешника.

Я бросился на голос, судорожно петляя между серыми стволами деревьев. Легкие горели огнем от долгого бега, в правом боку нестерпимо закололо, но останавливаться было нельзя. Сзади, ломая сушняк, тяжело топали немецкие сапоги. Каратели шли плотно, тактически грамотно, полукольцом перекрывая нам пути к отходу.

Первым я наткнулся на Лизу. Она укрылась за толстым стволом поваленной бурей березы. В испачканных землей руках она сжимала ТТ, но стреляла редко, до последнего экономя скудный боезапас.

— Я их прикрыла, пока отходили, — тяжело выдохнула она, сдувая со лба прилипшую прядь волос.

Я плюхнулся рядом в траву.

— Дед Макар с остальными бойцами залегли чуть дальше. Пошли, не отставай, — сказал я, поднимаясь сам и помогая Лизе.

На небольшой, скрытой густым ельником поляне нас уже ждали. Дед Макар сидел на корточках, намертво держа на прицеле кромку леса. Рядом с ним, вжавшись в мох, залегли еще пятеро партизан. Все разновозрастные, изможденные, в насквозь пропотевших, выцветшего цвета гимнастерках и рваных телогрейках. У двоих — привычные трехлинейки, у остальных — трофейные немецкие автоматы.

— Фашистов много на хвосте? — хрипло спросил Макар, не отрывая взгляда от мушки.

— От силы человек двенадцать, — прикинул я, напряженно вслушиваясь в треск сучьев. — Но они нас четко ведут. Знают, где мы, собаки.

— Ну, значит, встретим гостей как полагается, — недобро оскалился один из партизан, коренастый, плечистый мужик с недостающим передним зубом.

Макар коротко глянул на него, осаживая, а потом перевел тяжелый взгляд на меня.

— Быстро уходите! — услышал я требовательный голос.

— Камандзир, — подсказал Макар, что это за мужик появился.

— Уходите!

— Это засада, — сказал я.

— Уходите. А с засадой разберемся. Мы тоже не на дурака сюда шли, — сказал командир партизанского отряда.

Я молча кивнул. Спрятался за бугром и под толстым стволом сосны. Лиза легкой тенью скользнула следом. Потом мы сползли в высокие заросли папоротника метрах в пятнадцати от основной поляны. Отсюда сквозь стебли отлично просматривалась натоптанная тропа, ведущая со стороны деревни.