Глава 16

Интерлюдия

Рогачевский район

12 мая 1942 г

Деда Макара односельчане в шутку прозвали Лешим. Отчасти потому, что «леший» было его любимым ругательством, когда он сердился, вставлял это слово к месту и не к месту, но не только поэтому. Он был из тех людей, про которых говорят: этот и по болотам проведёт, не утонешь, и из самого дремучего леса выведет живым и целехоньким.

И правда, лучшего следопыта, охотника и рыбака во всей округе было не сыскать. А ведь до войны здесь, можно сказать, каждый второй рыбачил, а охотником был чуть ли не каждый четвертый. Правда, ружья имелись не у всех, но зверя можно брать и силками с капканами брали.

Однако в последнее время казалось, что лес вымер. Зверь ушел глубоко в чащи, затаился и не показывался людям. Будто бы чуяло лесное зверье, что неладное творится на этой земле: в самом воздухе тяжело висела война, постоянный страх, запах гари и пролитая кровь.

Кто знает, может, звери действительно всё понимают, или их первобытные инстинкты настолько обострены, что он способны физически улавливать эманации смерти, людского горя и разлитого повсюду ужаса.

Но не только зверье исчезло из лесу. И в деревнях мужиков почти не осталось. Хотя по другой совсем причине. Да, как таковой правильной мобилизации в этих краях летом сорок первого не случилось. Военкоматы просто не успели дойти до дальних деревень: призвали лишь тех, кто стоял в первой очереди, а дальше дороги отрезал вермахт.

Но оставшихся война рассортировала быстро. Часть мужиков ушла в леса — партизанить, другие, с гнильцой в душе, нацепили белые повязки и подались в полицаи. Некоторых, молодых, немцы стали силой увозить в товарняках на каторжную работу в Германию. Так что, можно смело сказать, и на Денисовку, и на Лебедевку старый Макар остался едва ли не единственным толковым промысловиком.

И сейчас он, тяжело опираясь на суковатую слегу, следовал тропами какие знают только те, кто здесь родился и вырос. Дед Макар пробирался к месту дислокации партизанского отряда.

Вернее, к одному из запасных мест. Стоянок у отряда было много, а еще немело заимок для временного пребывания.

Здешние территории были сплошь заболоченными — глухое Полесье. Рядом катил темные воды Днепр со множеством ручьев и заросших камышом стариц, расположенных вдоль русла. Река Друть, тоже вполне полноводная, добавляла мокроты в низины, превращая землю в чавкающую губку. А еще временами на пути вставал такой бурелом и глухой лес, где даже Макару пробраться было крайне сложно. Уж точно не пройти без верной спутницы — кобылы Авроры, за которую он перед самой войной чуть не загремел по статье.

Нашелся в сельсовете умник, посчитавший, что называть лошадь именем легендарного революционного крейсера — это что-то антипартийное. Правда, нашлись и адекватные люди, которые уверили ретивого писаку, что, напротив, дед Макар самый что ни на есть приверженец коммунистической идеологии и верен заветам революции.

Правда, сегодня кобыла осталась в стойле. Как только Макар напал на след детей, стало понятно, что придётся пробираться сквозь чащи и буреломы, где Авроре не пройти, да и не дай бог увязнет где в болоте — потом не достать. Да и там, где ждали своего связного командир партизанского отряда и первая боевая группа, пройти можно было только пешком, и то с великим трудом.

Да и теперь Аврорка не прошла бы. Эта заимка, куда шел на встречу Макар, так же была в глухой чаще, да и окружена болотами. Если бы сухая поляна была бы больше, то вовсе идеальное место было бы для отряда. Но тут помещалось ну в лучшем случае полсотни человек.

— Леший вас побери! — хрипло выругался дед Макар, когда даже он, умеющий ходить по лесу и знающий его от и до, вдруг оступился и по колено увяз в топкой болотистой жиже.

Завеса из папоротника бесшумно раздвинулась, и из зелёной тени вынырнул Микола Лашкевич, один из бойцов партизанского отряда «Мститель». Ствол его винтовки смотрел чуть в сторону.

— Чего лаешься, Макар? — тихо спросил он.

— Помогли бы деду, олухи царя небесного, — сердито прокряхтел Макар, с натугой вытягивая грязный сапог из трясины. — Сидять тут… Салом на версту смердить, аж скулы сводит. И зверя привадитя, и чалавека. Куды командзир тольки глядить? Был бы тут голодны немец, ужо бы только на одно сало вас поймав.

— Ты это, дядька, ты не кажи командзиру, а то за черемшой на болота пошлет, аль нужники чыстить заставя, — жалобно взмолился еще один партизан, выдав себя. Он сидел в секрете под корнями разлапистой ели.

Такой себе был этот секрет, конечно. По крайней мере, для старого следопыта. Макар уловил их возню и кислый запах махорки метров за двести до того, как приблизился к лежке. Слух и нюх у этого лесного мужика был поистине звериный. В деревнях бабы даже шептались, что Макар — колдун, заговор знает. Говорили так, конечно, с оглядкой, только те, кто крепко верил в старые приметы, и строго тогда, когда поблизости не было никого из ярых партийцев.

— Допомогли бы деду, лешия-недарэки, — всё еще ворчал Макар, счищая налипшую на сапог болотную грязь.

— Это тебе-то помочь, дядька? Да ты в лесу как тот волк, не чета нам, городским, — усмехнулся Микола Лашкевич. Он закинул винтовку на плечо и все-таки шагнул навстречу старику, чтобы подать руку.

Вскоре Макар в сопровождении Миколы — второй боец так и остался нести дозор в секрете — приблизился к одной из временных стоянок отряда.

Таких скрытых баз в глухих лесах треугольника Бобруйск — Рогачев — Жлобин насчитывалось больше двадцати. Отряд стремительно разрастался, особенно теперь, когда ушла зима. Пережив стужу, люди уже не так боялись ночевать под открытым небом, жить в землянках и по пояс в снегу. Да и зверства оккупантов вкупе с успехами партизан делали свое дело. Вчерашние мирные крестьяне, еще недавно не помышлявшие о вооруженном сопротивлении, вливались в ряды народных мстителей.

Сама временная стоянка выглядела крайне аскетично. Наскоро сбитый из жердей навес над грубым дощатым столом, вырытый в отдалении нужник да два кострища, обложенных дерном для маскировки дыма. Вот, пожалуй, и всё. Но много ли надо передовому дозору? Их задача — незаметно переждать здесь ограниченной группой не более пятнадцати штыков, встретить нужных людей и скрытно выдвинуться на основное место дислокации.

— Где командзир? — по-деловому спросил дед у часового.

Этот был совсем еще мальчишка, худой, лет шестнадцати от роду, Максимка. Но тяжелую немецкую винтовку он держал на груди уверенно, по-взрослому, и рука его не дрогнула бы выжать спусковой крючок хоть бы и против самого Макара, поступи на то жесткий приказ.

Но приказа не было, и в мирные минуты этот сирота видел в старом лесовике и мамку, и папку, и родного деда. Семью Максимки расстреляли, когда каратели лютовали в Лебедевке. Сволочи-полицаи… а сдали семью активистов соседи. Отец парня в свое время проводил коллективизацию, его прочили в председатели колхоза. Он банально не успел уйти в лес к своим, и прихвостни навели немцев на «неблагонадежный элемент».

— Трымай, хлопча, — тепло, совсем по-домашнему улынулся Макар, лзалез в карман, достал платок и протянул пареньку три замусоленных кубика колотого рафинада.

Глаза мальчишки жадно заблестели. Настоящих сладостей, кускового сахара или хотя бы капли меда, он не видел с первого дня войны.

— Так где командзир, Максимка? — повторил старик.

— Тут я, Макар Левонович, — раздался густой голос, и из замаскированного входа в полуземлянку показался сам командир отряда.

Владимир Александрович Белый был мужиком суровым, из кадровых военных. У такого не забалуешь. Но всякий раз, когда Белый видел этого сухопарого лесовика, его обветренное лицо неизменно расплывалось в доброй улыбке.

Уж больно уютным казался дед, какой-то мирной, крестьянской основательностью тянуло от него за версту. Глядя на него, на миг казалось, что и нет вокруг никакой кровавой войны, а дед Макар — просто соседский старик-пчеловод, а никакой не лучший связной диверсионного отряда.

Дед Макар был не просто связным. Для Белого он оставался главными глазами и ушами в округе — ценнейшим источником информации о передвижениях немцев и настроениях среди населения. А еще — и за это Макара негласно уважали абсолютно все бойцы — старик приглядывал за семьями партизан, оставшимися в деревнях.

Как бы суров ни был командир, какую бы железную дисциплину ни держал, но если отряду удавалось отбить у немцев обоз с провизией, он закрывал глаза на то, что десятая часть добычи тайно уходила с Макаром.

В голодную весну сорок второго даже одна банка трофейного консервированного фарша или килограмм галет могли спасти от голодной смерти целую семью. Тем более сейчас, в распутицу, когда зимние запасы подъели подчистую, куры почти не неслись, а чудом уцелевшие козы и коровы только-только вышли на пастбища, жадно слизывая шершавыми языками первую зеленую траву.

Немцы и полицаи выгребли из дворов почти весь скот, оттого кружка парного, отдающего весенней горечью молока стала цениться на вес золота. А если уж по-честному… Так были разные случаи. И партизаны с голоду пухли и ходили, забирали коров. А были банды, которые от лица партизан забирали… Много лиха принесла война, еще и обнажила звериную сущность некоторых.

— Командзир, мне есть что табе поведать, — тихо сказал Макар, одними глазами указывая, что разговор не для чужих ушей.

Они спустились в полуземлянку. Внутри стоял сбитый из неотесанных досок низкий стол, на котором чадила сделанная из снарядной гильзы коптилка. Воздух был спертым, тяжело пахло сырой глиной, плесенью и немытым человеческим телом. Будь это постоянный лагерь, землянку бы обшили горбылем, настелили свежего лапника, обжили. А здесь, на времянке — только голые стены да мокрая земля.

— Рассказывай, с чем пришел, — велел Белый, тяжело опускаясь на чурбак.

— Мальцы тут недавеча сбежали от Красного Берега… — начал было Макар, но тут же осекся.

Командира вдруг словно судорогой скрутило. Его обветренное лицо болезненно исказилось, желваки заходили ходуном, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Послышался глухой скрежет зубов.

Детский концлагерь в Красном Береге был незаживающей раной и постоянной головной болью всего отряда. Немой вызов их совести. Страшная, нерешаемая задача. С одной стороны, сердце рвалось ударить по охранению и выпустить детей. С другой — холодный разум кадрового военного понимал: это бессмысленно.

Можно положить весь отряд в лобовой атаке, спасти сотню истощенных ребятишек, которых потом невозможно будет ни прокормить, ни вывести через болота. А завтра на место этой сотни немцы пригонят еще тысячу. Загубив боеспособных бойцов в самоубийственном рейде, отряд перестанет существовать, и уничтожать фашистскую нечисть на этой земле станет просто некому.

— Макар, душу не трави, твою мать… — хрипло выдавил командир, тяжело глядя в пламя коптилки. — Рассказывай, что слышно о диверсионной группе. Мне такая директива с «земли» пришла, что мол, положи весь отряд, а диверсантам помоги.

— А ты погоди про душу. Я-то туда и веду. Диверсантов в лесу побили. Да як опосля выяснилось, не всех, — старик сузил глаза в хитром прищуре. — Ходил я туда давеча. Почитай, часа через два или три после того, как бой затих. Немецкие винтовки две штуки взял, патроны, пистолетом вот разжился…

— Чтоб сдал всё зам по хозу, под роспись! — тут же жестко, металлическим голосом приказал Белый, возвращаясь в роль командира.

— Да як скажешь, командзир. Сдам, нешта мне жалко, — моментально, с какой-то слишком уж подкупающей готовностью согласился Макар.

И именно эта нарочитая покорность вызвала у Белого серьезные подозрения. Старик явно что-то утаил в загашнике. Уж слишком быстро «автюк» — а словом этим местные испокон веков называли самых хитрых, себе на уме мужиков — согласился отдать добычу. Как бы этот божий одуванчик под шумок какой-нибудь ручной пулемет себе в сарае не прикопал. Или танк… Командир даже такому не удивился бы.

— Дед, ты смотри у меня. Если что полезное для отряда прибрал, по своим лесным схронам не прячь, — вежливо и деликатно произнес командир. С подчиненными Белый говорил металлом, рубил фразы, но со стариком интонация всегда менялась на доверительную.

Макар был невероятно полезным кадром. Гнал добротный первач и таскал его на продажу полицаям, а иногда и в немецкие гарнизоны. Глаз у старика был цепкий, фотографический: он с ходу прикидывал численность солдат, расположение караулов и пулеметных точек. Пил с врагами так хитро, что выуживал любую нужную информацию, оставаясь в ясном уме. А наутро, даже с тяжелого похмелья, безошибочно находил тайные, залитые болотной водой тропы, ведущие к партизанским стоянкам.

— Так что, получается, вчистую разгромили диверсионную группу? — еще раз, тяжело нахмурившись, переспросил Белый.

— Ну так ты слухай, да не перебивай. Сказать-то сам не даешь, — Макар задумчиво потер небритый подбородок. — Те мальцы, бежавшие с Красного Берега… Не так уж просты оказались. Они по пути пару немцев прибили, да еще группу немецкой гранатой подорвали. О том Семен, ну палицай головны, сокрушался.

Глаза Белого от удивления расширились, брови поползли вверх, а Макар, довольный эффектом, которые произвели на командира его слова, продолжил:

— А опосля эти мальцы у Денисовке полицая убили, да так хитро, что все решили, что он сам спьяну башку себе о камень расшиб.

— Это все конечно интересно, Макар, — недоуменно протянул Белый, — но только ты так и не рассказал, что там с диверсионным отрядом?

— Да ты погодь перебивать! — возмутился Макар. — Слова казать не даешь.

Белый устало вздохнул и кивнул, мол, продолжай.

— Так вот, — усмехнулся Макар. — Знайшов я гэтых рябятишек. Вот давече буквально вчера провожал их в Лучин. А с ними девка была. Оружием владеет, выправка солдата. Вот она и уцелела.

— Значит… — Белый призадумался, не окончив мысль.

Макар же продолжил:

— А еще по их следу егеря шли. Видать, у девки этой задание в Лучине. Ох и лихо мы егерей энтих положили… Хлопец там у ихнем отряде, Степан. Як увидал он у мяня повязку полицейскую, так чуть бы и не пристрелиу, — Макар усмехнулся, качая головой. — Наш гэта хлопец, гавару табе, командзир. Таких решительных я ешчэ не встречал, в такие-то годы. Смекалисты, говорит как бывалый вояка. Да и этим рэбятишкам помоч нужно. Как и чым — хер конски яго ведает, але помоч.

Макар не блистал образованием, хотя грамоту знал твердо, считал без ошибок и до войны читал немало. Но недооценивать его поистине уникальную, природную крестьянскую смекалку было бы роковой ошибкой. Старик словно звериным чутьем понимал и глухой лес, и людей. Умел найти правильный подход, казалось, абсолютно к любому человеку — от запуганного селянина до подозрительного полицая. И это редкое качество командир отряда ценил на вес золота, доверяя лесовику самые сложные задачи.

Так что Владимир Александрович Белый, командир партизанского отряда «Мститель», доверял мнению старика.

Доверял, но не стал говорить, что пришел приказ с «Земли», чтобы отряд диверсантов всеми силами, не считаясь ни с чем, но поддержали и подстраховали в случае чего. Поэтому Белый и его личная боевая группа тут. И еще одна боевая группа теперь на разведке.

— Макар, мне отряд выводить нужно. Узнает «земля»… Короче неча тянуть кота за причинное место, выведешь отряд…

— Камандзир, а чаго ката тягать за прычынная места? Что тягать-то там? Ты коняку…

— Макар, твою мать! Был бы ты в моем отряде, наказал бы, шутник, ити е мать.

— А я, Уладзимир Аляксандравич, у твоем атраде и состою. Я весь в нем, в отряде…

— Да знаю, я, — командир привстал из-за стола и подошел к деду. — Без тебя… да разгромили бы нас еще в феврале, когда немчура по замершим болотам вышла на стоянку.

— Адно дело делаем… германца яшчэ с имперыялистынай вайны ненавижу.

— Ну, все. Будет. Подымаю отряд. Пойдем… повоюем, — с тоской сказал Белый.

Нет, он не боялся воевать. Он боялся оставлять парней не похороненными, которые сложат свои головы. Без потерь не обходилось.