Глава 15

Рогачевский район

11–12 мая 1942 года

Мы шли до самого заката. Багровое солнце уже касалось рваных верхушек сосен, когда я окончательно понял: дальше продолжать путь нельзя.

Лиза едва переставляла ноги. Ее глаза буквально закрывались на ходу, она постоянно спотыкалась о выступающие корни и пару раз чуть не упала. Дед Макар, вышагивавший впереди с жилистой неутомимостью, то и дело оглядывался на нее, сурово качал головой и неодобрительно косился на меня.

Конечно, ей нужен был отдых. Неизвестно, какие сутки эта девчонка держится без нормального сна, на одном только голом упрямстве и адреналине. Держалась стойко, но было видно, помотало девчонку. Двое суток точно не спала еще и при интенсивной работе. Да и дети тоже еле волокли ноги.

Но останавливаться было смертельно опасно. Нам во что бы то ни стало надо подойти как можно ближе к деревне, прежде чем делать ночной привал. И, главное, уйти как можно дальше от того проклятого места, где полегли немецкие егеря.

За ними вполне могла идти еще одна группа, хотя шестым чувством я слежки больше не ощущал. Но как-то же контролировали немцы своих. Может, если не было радиостанции, то контрольные точки согласованы, сигнальные ракеты. Так что приходилось держать в голове, что враг знает, несмотря на то, что мы избавились от тел, о потере группы.

Мы шли еще долгих два часа. Лес редел, сосны уступили место светлому березняку, а потом пошли дубы, мощные, вековые, может даже знакомые с Петром Великим, который где-то здесь мог проходить во время Северной войны. Едва заметная звериная тропа то круто поднималась на пригорки, то ныряла в заболоченные низины.

Дед Макар шагал впереди; иногда он замирал, поднимал узловатый палец, подолгу прислушивался к шорохам ночного леса, а потом снова молча шел вперед. Я замыкал нашу измученную колонну, то и дело подмечая сгущающуюся темноту.

— До Лучина осталось меньше трех верст, — глухо сказал, наконец, дед.

Я облегченно выдохнул, поднял руку и скомандовал:

— Привал. Ночуем здесь.

Лиза взглянула на меня с такой глубокой, искренней благодарностью, что у меня защемило сердце. Сама бы она в жизни не стала просить об отдыхе — гордость не позволяла.

Мы свернули с тропы в густой, непролазный ельник, где деревья стояли так плотно, что сплетались ветвями, а земля была устлана толстым, мягким слоем сухой хвои.

Под огромной раскидистой елью, чьи тяжелые нижние лапы свисали почти до самой земли, образовалось отличное, сухое и скрытое со всех сторон углубление. Настоящая волчья лежка. Туда не задувал ветер, и сверху лапник надежно укрывал нас от чужих глаз и возможного дождя.

Лиза сразу завалилась в хвою, подложив под голову жесткую брезентовую сумку, и свернулась калачиком. Свою винтовку она инстинктивно прижала к груди, как ребенка. И тут же уснула.

Дед Макар внимательно оглядел нас, удовлетворенно покивал, а после вполголоса сказал:

— Что ж, хлопчики и дявчатки. Еда у меня якая есть, поделим ужин, а опосля гэтага я ухожу. Да Лучина поутру уж сами дотопаете. Бярыте на север и никуды не сворачивайте. А у мяне дела тут яшчэ есть, так сама особо важные. С вами же мы встретимся в месте, которое обговорим прямо сейчас, загодя. А опосля уж я и отведу вас к нашим, к партизанам. Вот поснедаю с вами и пойду.

Дед Макар выжидающе взглянул на меня, явно давая подумать самому, где и когда нам безопаснее всего встретиться. Сам же неспешно полез в свой потертый вещмешок-сидор и достал настоящее сокровище для мая сорок второго года: тяжелую краюху ржаного хлеба, увесистый кусок соленого сала и четыре вареных куриных яйца.

Я сразу отложил одно яйцо и щедрый ломоть хлеба для Лизы, завернул в чистую тряпицу и аккуратно положил рядом с ее потертым подсумком. Проснется — ей понадобятся силы. У немцев были еще две банки консервированного фарша и галеты. Так что… еды, как на празднике. По дороге еще черемши дикой нарвали, немного кислицы.

И сейчас, мы, оставшиеся, бодрствующие, буквально накинулись на еду. Аким жевал сало с хлебом медленно, смакуя и растягивая удовольствие, подбирая каждую упавшую на штаны крошку.

А вот Мартын не ел. Он застыл, держа кусок хлеба у приоткрытого рта, уставившись стеклянным, немигающим взглядом в темноту ельника, и о чем-то глубоко задумался. Опять ловил свои страшные воспоминания.

Я жестко пихнул его локтем в бок, приводя в чувство и вытаскивая из оцепенения:

— Ешь, боец. Тебе еще воевать, силы нужны, — негромко, но с нажимом сказал я.

— Да как-то… кусок в горло не лезет, — глухо буркнул Мартын, не поднимая глаз, и протянул свой нетронутый ломоть хлеба Нине.

Она секунду помедлила, переводя взгляд с него на меня, но все же робко взяла и тут же по-братски поделила его с Акимом.

Мартына я прекрасно понимал. Пацана откровенно трясло. Он переживал не столько от того, что только что убил человека, сколько от осознания собственной ошибки — он сорвал важнейший допрос. Мы могли бы выведать у этого недобитого егеря что-то жизненно важное, а он в секундной панике просто нажал на спуск. Да и само это убийство — в упор, глядя в расширенные от страха глаза, пусть и не первое для него, — все равно далось нелегко. К такому невозможно привыкнуть сразу, если ты не конченый психопат.

А еще страх… он корил себя за то, что испугался, запаниковал. Но я сказал нужные слова. Тут сам в себе не разберешься, никто не поможет. А мозгоправов с их методиками, еще пока что нет.

Поесть? Да какой там. После такого даже спать, и то получается с трудом. Хотя холодными мозгами отчетливо понимаешь: это безжалостный враг, и если не ты его, то он тебя, причем с превеликим удовольствием. И все равно тяжко. Перекошенное лицо убитого немца еще долго будет преследовать его в липких кошмарах. Но и это пройдет. Мы на страшной войне, на дворе кровавый сорок второй год, и ему еще предстоит убивать не одного врага, просто чтобы выжить самому и спасти остальных.

Дед Макар, сидел усмехался, наблюдая как дети уплетают еду. А затем внезапно достал из кармана платок, в который был завернут колотый рафинад.

— Разбирайте, рабятки. Посластитя сабе жизнь маленечко.

У Акима глаза загорелись от восхищения, он мигом схватил кусочек, закинул в рот и прикрыл от удовольствия глаза:

— М-м-м, как же сладко, — улыбаясь, протянул он.

Нина тоже нерешительно взяла кусок, с благодарностью кивнула и съела. Тут даже и Мартын, позабыв о своих тяжелых думах не смог сдержаться и угостился.

Как только мы покончили с ужином, дед Макар кряхтя, поднялся с хвои и начал собираться.

— Неужели прямо в ночь пойдешь? — с сомнением спросил я. — Может, лучше все же рассвета дождаться? Темень-то какая, хоть глаз выколи.

— А мне туточки хоть день, хоть ноч — одно и тож, — отмахнулся старик. — Ночами даже лучше, лес намного слышно. Да и дело у меня тут такое, якое не терпить нияких отлагательств. Тороплюся я.

— А что ж за дело такое у тебя? — прищурившись, с интересом уставился я на Макара.

— Дело асабистае, да родственникау наведаться надо, — криво усмехнулся он, явно решив меня подколоть за мой ответ про путь в Лучин. — А вообще, командзир, не надобно оно табе знать. Своим делом зайнимайся, девок да мальцов спасай. Ты лучше, хлопчик, кажи мне, где и когда у нас встреча будет.

— Смотря где находится расположение ближайшего отряда партизан, — осторожно прощупал я почву.

— А прям так я тебе узяв и казав! — снова усмехнулся он, совсем по-лисьи хитро сощурившись.

Конечно, несмотря на все совместно пережитое за эти сутки, ни он нам, ни мы ему все еще до конца не доверяли.

— И все же мне надо понимать, где лучше пересечься, чтобы ни тебя лишний раз по лесам гонять, ни детей попусту по гиблым болотам не водить.

— По болотам это да, эт ты верно подметил, — хмуро соглашаясь, кивнул Макар. — Да Денисовки вам зараз лучше вообще не соваться. Далеко больно, да и опасно там, гарнизон лютует. Давай значится так: пересечемся прямо у гэтым самам месте ровно через два дня. Вы там, в Лучинах, свои дела справите и ждите меня здесь. Опосля полудня буду. Ну, коль усе у вас поладится.

— Поладится. Куда ж мы денемся, — усмехнулся я.

Дед Макар неспеша повел плечами, стянул с себя серый, донельзя потрепанный пиджачок и протянул его мне:

— Держи, хлопец. Для маскировки в Лучинах тебе аккурат сгодится. А то уж больно хорошо видно по тебе, что ты по лесу шастал почитай неделю. Вон, вся рубаха в кровище, за версту видать.

Отказываться я не стал. Пиджак осторожно принял и с искренней благодарностью кивнул старику.

— Ну, раз уговор состоялся, — решительно сказал Макар, тяжело опираясь на свой посох и поднимаясь с земли, — тогда бывайте, ребятушки. И берегите себя. Свидимся еще.

— Дед! — окрикнул я его. — А не предашь?

Наивный вопрос, конечно. Но задал я его не для того, чтобы услышать ответ словами. Он был бы одинаков в любом случае. Я резко спросил, неожиданно для деда. И реакция его была ожидаемой.

— Яшчэ спытаешь такое, поссоримся, — сказал он, действительно обижаясь на недоверие.

Вот только все равно мы через пару часов сменим место ночевки. Немного сместимся. Доверяй, но проверяй. И кто свой порой можно знать о самых близких. А иногда, так только в себе и можно быть уверенным.

На этом мы попрощались с дедом Макаром. Старик бесшумно развернулся и, словно призрак, утопал в черную майскую ночь, мгновенно растворившись в густых зарослях ельника.

Утро выдалось хмурым, затянутым серой пеленой, но, к счастью, обошлось без дождя. Мы проснулись, позавтракали. Ребята как-то мрачно помалкивали, дети явно боялись оставаться одни и не хотели нас отпускать. Но выбора не было, надо было идти в деревню. Мы с Лизой начали собираться.

Лиза подхватила свою сумку и скрылась за густым ельником. А когда вернулась… мы с Мартыном невольно замерли. На ней было простенькое чуть выцветшее шерстяное платье, но сидело на ней идеально, подчеркивая точеную фигурку. Лиза обулась в потертые, но добротные туфли, а непослушные волосы гладко зачесала и убрала в тугую косу. Она словно сбросила с себя тяжесть этих дней, разом преобразившись. И не осталось ни малейшего следа от того колючего, сурового бойца, каким она казалась еще вчера. Перед нами стояла хрупкая, хорошенькая девчонка… Чертовски хорошенькая, я бы даже сказал.

Заметив наши физиономии, Лиза залилась легким румянцем, но тут же привычно ощетинилась:

— Чего вытаращились?

В один миг все девичьи чары разлетелись вдребезги.

Нина же недовольно поджала губы и, сердито скрестив руки на груди, уколола меня обиженным взглядом и отвернулась. А мне тут тоже как бы самому приходится бороться с подростковыми гормонами, что сейчас давят на мозг.

Перед уходом я строго-настрого наказал детям сидеть тихо как мыши и носа не высовывать, что бы ни случилось. Мы рассчитывали вернуться до сумерек — если, конечно, всё пройдет гладко. Мартына я оставил за старшего. На душе скребли кошки: после вчерашнего срыва парня откровенно потряхивало, и я всерьез опасался, выдержат ли его нервы. Но Нину с Акимом одних оставлять нельзя. Выбора особого не было.

Я проверил трофейный немецкий пистолет, дослал патрон в патронник и сунул тяжелый ствол за пояс. Под широким дедовским пиджаком оружие совершенно не угадывалось. Лиза свой ствол тоже проверила и аккуратно уложила на самое дно гражданской сумки, прикрыв сверху каким-то тряпьем. Переглянувшись, мы двинулись в путь.

Жалко, конечно, что оружия много не взять. И как прощалась со своей винтовкой Лиза! В какой-то момент я даже стал завидовать ее винтовке.

Шагали мы споро, стараясь не шуметь. Лес вокруг жил своей весенней жизнью, но мы довольно долго шли в полном молчании. Я замечал, как Лиза то и дело бросает на меня быстрые, оценивающие взгляды. Явно хотела что-то спросить, но не решалась.

— Ну, говори уже, что надумала, — не выдержав, усмехнулся я, не сбавляя шага.

Она чуть помешкала, словно подбирая слова, но всё же выпалила:

— Откуда ты всё это умеешь?

— Что именно?

— Да всё! — она всплеснула руками. — В лесу ориентируешься, как местный. С егерями этими немецкими ты как лихо разобрался… А как допрос вел? Хладнокровно, со знанием дела. Тебя, поди, этому в детском доме обучили? — губы ее скривились в ироничной полуулыбке, но темные глаза вперились в меня с острым, цепким любопытством.

— Приходится быстро учиться, — мягко отшутился я. — Война, знаешь ли, лучший учитель.

Она лишь недоверчиво хмыкнула и покачала головой.

— Ты очень странный, Степан. Совсем не похож на того паренька, кем пытаешься казаться.

Я благоразумно промолчал. Лиза тоже затихла на какое-то время, перешагивая через узловатые корни, а потом вдруг произнесла — тихо и очень серьезно:

— Но ты молодец. Спасибо тебе. Честно. Если бы не ты тогда…

Она осеклась и не договорила. Я повернул голову и посмотрел на неё. Под маской строгой диверсантки промелькнуло что-то искреннее, теплое, граничащее с неподдельным восхищением. Но стоило мне задержать взгляд на её темных глазах, как Лиза вмиг стушевалась, резко отвернулась и сделала вид, что крайне увлеченно изучает сосновые ветки на обочине тропы.

Вскоре мы вышли к Лучину. Деревня встретила нас тяжелой, настороженной тишиной. Вроде обычное село: покосившиеся заборы, серые избы под соломой. Но на улице почти никого. Ни привычных старух на завалинках, ни вездесущей чумазой детворы, ни даже брехливых дворняг, которые обычно первыми чуют чужаков.

— Настораживает, — одними губами протянула Лиза, машинально прижимая к себе сумку с оружием.

Я был с ней полностью согласен. Но обратного пути не было. Нужно идти.

Мы вышли из-под спасительной тени деревьев и зашагали по пыльной деревенской улице. Пусто. Ветер лишь гонял пыль на дороге.

— Может, на сельхозработы все ушли? Полевая страда всё-таки, — вполголоса предположил я, хотя сам ни на грош не верил в эту версию. В мае в деревнях кипит жизнь, дворы не бывают настолько вымершими.

— Вон, смотри, — Лиза едва заметно кивнула подбородком в сторону. — Мужики стоят.

Я и сам уже срисовал эту компанию. Четверо крепких мужиков топтались у добротной крайней хаты. Расслабленно курили, передавая друг другу самокрутки, о чем-то лениво переговаривались. И вот же зараза…

Одеты вроде в обычное гражданское, горбятся, играют, как они думают, мужиков. Вот только актеров подобрали не правильных, не фактурных. Как сказал бы Станиславский: «Не верю!»

Морды сытые, нагловатые, спокойные. Крестьяне в разгар посевной так у заборов не прохлаждаются. Слишком уверенные позы, слишком хозяйские взгляды.

Мы с Лизой обменялись короткими, понимающими взглядами. Договорившись без слов, мы не сбавили шага, сохраняя безмятежный вид обычных путников, и поравнялись с ними. Мужики разом оборвали разговор, притихли и впились в нас тяжелыми, подозрительными взглядами. Они молча проводили нас глазами до самого поворота, но не окликнули.

— Как мы в такой обстановке связного искать будем? — едва слышно, одними губами спросила Лиза. — Не будем же в каждую хату стучаться и пароль спрашивать.

— А что за пароль-то хоть? — так же тихо поинтересовался я, не сбавляя шага.

Лиза ответить не успела. Её взгляд зацепился за сухонького дедка, гревшегося на завалинке у соседней хаты. Дед безучастно строгал какую-то деревяшку. Лиза решительно свернула к нему, натягивая на лицо простецкую, чуть растерянную улыбку. Я, сбросив напряжение с плеч, лениво поплелся следом.

— Здрасти, дедушка, — приветливо певучим голосом начала Лиза.

— Прывитанне и табе, доченька, — дед поднял на неё блеклые, слезящиеся на солнце глаза.

— А вы не знаете случайно, где тут Серафима Никифоровна живёт? Бабуля наша совсем плохая стала, хворает. Вот, пришли забрать её к себе.

Дед перестал строгать. Призадумался, неспешно пожевал губами, покрутил седой головой, словно прикидывая что-то в уме.

— Нет, милая, такой не знаю, — наконец выдал он глуховатым старческим баском. — Да и мало ли их, Серафим-то, у нас тут. Это вам, ребятушки, к старосте надо идти. Он всеми ведает: кто, кого и откуда. Подскажет.

Лиза вежливо кивнула, поблагодарила и отошла к дороге. Улыбка мигом слетела с её лица.

— Ну, нет, это точно не он, — разочарованно буркнула она мне. — Идем дальше.

Я тихо усмехнулся.

— А ты разве не поняла?

— Что я должна была понять? — она удивлённо и чуть раздраженно вскинула тонкие брови.

— Пароль твой. Он как бы и есть ответ на то, кто связной, — спокойно пояснил я. — Ты спросила про старуху, он тебя напрямую к старосте отправил. Значит, связной — это староста. И кого ты об этом не спросишь, все будут к старосте посылать.

Лиза недоверчиво прищурилась, покосилась через плечо на дедка, который снова меланхолично строгал свою деревяшку.

— А если не он? Будем искать старуху? А её и в помине нет. А вдруг документы у нас этот староста начнёт проверять. Полицаям сдаст…

— Придётся рискнуть. Других зацепок у нас нет, — отрезал я.

Она нахмурилась, затем кивнула, соглашаясь, и развернулась обратно к завалинке.

— Дедушка, а не подскажете, где староста-то живёт?

— Да вон тот дом, — дед вытянул узловатую руку, указав вдоль улицы. — С высоким глухим забором, калитка синяя. Туда ступайте.

Мы двинулись в указанном направлении. Лиза шла молча, мрачно хмурясь. Воздух вокруг казался густым и тяжелым. Наверное, она нутром чувствовала то же, что и я: в Лучине происходило что-то очень скверное.

Чем дальше мы шли, тем больше резали глаз детали. На улице терлось слишком много крепких, молодых мужиков. И, кроме того деда, мы так и не встретили ни одной бабы, ни одного шмыгающего носом пацаненка. Да и мужики эти, если присмотреться, напоминали крестьян не больше, чем я — балерину.

У одного из-под засаленных штанов выглядывали отменные яловые сапоги, у другого волосы были аккуратно выбриты на висках и зачесаны назад — типичная немецкая стрижка, на которую никакой деревенский не стал бы тратить время. А когда резкий порыв майского ветра распахнул полы просторного пиджака у третьего «селянина», я отчетливо срисовал кожаную сбрую и выпирающую из-под мышки рукоять офицерского парабеллума.

Тут-то пазл в моей голове сложился окончательно.

Я скосил глаза за плетни и сараи. И сердце пропустило удар. Там, в тени задних дворов, прикрытые свежесрубленным лапником и грязными маскировочными сетями, прятались туши техники. Угловатые силуэты немецких бронетранспортеров-ганамагов. Из-за одной поленницы хищно торчал ствол пулемёта МГ-34 на зенитном станке, задранный к небу. Рядом угадывались тяжелые мотоциклы с колясками и тентованный грузовик. А над крыльцом крайней хаты, чуть покачиваясь на ветру, уходила в небо тонкая штыревая антенна рации. И в темном провале окна я на секунду уловил тусклый блеск наушников радиста.

— Лиза, — бросил я не разжимая зубов, глядя прямо перед собой. — Ты видишь?

— Вижу, — так же ровно и до предела напряжённо ответила она. Рука её в сумке наверняка уже легла на рукоять пистолета.

— Думаешь, за нами? — тихо спросила она.

— Нет, — я мотнул головой. — Такую армаду ради двух бродяг разворачивать не станут. Они ведь и от местных даже толком не прячутся. Для засады на нас — слишком топорно. Значит, ждут рыбу сильно покрупнее. Готовится серьезная войсковая операция или карательная акция.

— Нам нужно передать пакет, — голос Лизы стал сухим и жестким. — Передать — и поскорее отсюда убираться к чертовой матери.

И здесь я был с ней согласен на все сто процентов. Интуиция вопила в голос: здесь назревает грандиозная мясорубка, и полыхнуть она может в любой момент. В любой, но только после очень важного дела, частью которого уже стал и я.