Глава 19

Рогачевский район

12–13 мая 1942 г

Макар шёл по лесу удивительно быстро для своего возраста, но я видел, как тяжело ему это дается. Он всё чаще припадал на левую ногу, его сиплое дыхание сбивалось на свист. Сумасшедшая гонка по буреломам подкосила старого партизана. Но он упрямо пер вперед, как заведенный, лишь изредка хрипло бросая через плечо: «Лявей бяры», «Тут правей», «Прыгныся».

Солнце неумолимо валилось за горизонт, окрашивая стволы сосен в цвет запекшейся крови. Лес становился всё гуще, воздух быстро напитался холодной, колючей сыростью. Мы беззвучно обогнули старый, затянутый ядовито-зеленой ряской торфяник и наконец упёрлись в крутой косогор. Там, под вывороченными, похожими на скрюченные пальцы великана корнями огромной ели, темнел едва заметный лаз.

— Здесь, — я кивнул на чернеющий провал.

Макар шумно, с облегчением выдохнул. Его лицо в густых вечерних сумерках казалось восковым, почти мертвым от усталости, но выцветший взгляд оставался острым, как бритва:

— Я сторожу. Ты лезь. Выводи своих, — с казал он.

Я опустился на четвереньки, отодвинул колючий лапник и полез в черную, пахнущую сырой землей нору. Едва глаза привыкли к мраку, я различил Нину и Акима. Они забились в самый дальний угол схрона, съежившись под старым, тулупом. Мартын сидел чуть поодаль, ближе к выходу. Он мертвой хваткой сжимал немецкий автомат. Черный зрачок ствола смотрел мне ровно в переносицу.

Мальчишка был натянут как струна, готовый нажать на спуск в любую секунду, но тяжелое оружие в его руках мелко, предательски дрожало.

— Тихо, Мартын. Свои, — выдохнул я как можно мягче, медленно поднимая пустые ладони. — За вами пришёл.

Аким вытаращил на меня блестящие в темноте глаза, приоткрыл рот, и тут же растянул его в робкой, дрожащей улыбке. Нина заплакала, судорожно зажимая рот двумя ладошками, чтобы не выдать ни звука. Привыкли прятаться, волчата.

— Пойдёмте, собирайтесь, — я протянул к ним руки. — Теперь всё будет хорошо. Уходим к партизанам.

Нина в отчаянии кинулась вперед и повисла у меня на шее. Аким собрал в кулак всю храбрость, сам вылез из-под тулупа и намертво вцепился в рукав моего пиджака. Мартын поднялся последним. Он двигался осторожно, цепко оглядываясь и не опуская тяжелый ствол автомата.

— А Лиза где? — хрипло и напряженно спросил Мартын.

Мелкие тоже застыли, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Цела Лиза. С отрядом уже. Потом всё расскажу, уходить надо, живо, — жестко отрезал я.

Мы выбрались из-под лапника в стремительно сереющий лес. Дед Макар стоял застыв, слился со стволом ели, вслушиваясь в чащу. Дети, как тени, один за другим выскользнули наружу.

— Галоса, — одними губами, едва слышно выдохнул дед. — Вон там, за просекой. Можа, нашыя секреты, а можа, немец цепь растянул. Ждать нельзя.

— Сколько до базы? — так же тихо спросил я.

— Вярсты чатыры адсюль па прямой, — Макар сощурился, вглядываясь в гущу деревьев, прошитую тающими багровыми лучами заката. — Там, за яром, ужо точно нашы сидять. Германец в ночь па лесу не пойдеть, начнет адхадзить. Але и нам дайти еще нужно.

Он первым бесшумно скользнул в заросли кустарника. Я легонько подтолкнул детей в спины, велев держаться рядом. Мартын замкнул наш маленький отряд.

Вскоре смешанный лес немного поредел. В сгущающихся сумерках белым призраками замелькали стволы молодых берёзок, под ногами мягко зашуршал прошлогодний папоротник. Совсем рядом, за полосой деревьев, уже должен был показаться спасительный крутой край оврага.

Я то и дело оглядывался через плечо. Весенний лес давил глухим молчанием, но меня всё сильнее жрало навязчивое, липкое ощущение — за нами идут. Немцы вполне могли пустить по нашему следу поисковую группу. Мы слишком рано поверили в свою безопасность, выдохнули раньше времени.

— Шустрее, не отставать, — глухо шепнул я.

Мы прибавили шагу. Лес стремительно чернел, под ногами то и дело предательски хрустел сушняк. Мартын с тревогой оглянулся на меня. Я коротко кивнул ему, мол, всё чисто. Пока чисто. Но между лопаток невыносимо ныло от фантомного чужого взгляда. Казалось, враг дышат прямо в затылок, затаившись за каждым древесным стволом.

— Нет, хлопец. Ушли они. В лесу на ночь не останутся. Если только не эти волчары… охотники ихние, — будто прочитав мои мысли, вполголоса отозвался Макар.

И мы шли… Казалось, мы брели сквозь этот черный лес целую вечность. Дед обманул. Никакими «четырьмя верстами» тут и не пахло. Соврал старик, чтобы не пугать в начале пути — знал, что иначе мы просто рухнем от отчаяния.

На деле же, петляя по оврагам, обходя топи и проламываясь сквозь буреломы в кромешной тьме, мы отмахали верст десять, не меньше. С простреленным плечом, горящим адским огнем от каждого шага, с откатившим адреналином и сбитыми в кровь ногами, этот путь вымотал все жилы. От усталости в голове стоял густой ватный шум, а подниматься с коротких привалов становилось всё мучительнее.

— Детки, и мне тяжко. Надо… надо еще трошки потерпеть, — сипло, на одном дыхании подбадривал детей Макар.

Уж точно не скоро, глубокой ночью, когда мы переваливали через очередной заросший овраг, из-за корявой сосны бесшумной тенью вырос человек. Молодой парень в просторном пятнистом маскхалате-«амебе». Вскинул винтовку, зыркнул из-под капюшона, жестко ощупывая чащу взглядом — свой или чужой.

— Свои, сынок. Гэта Макар, — старик с облегчением выдохнул и поднял пустую руку.

Дозорный коротко кивнул, опуская ствол, и снова скользнул во мрак, растворившись в серой мгле, словно лесной дух.

Мы вышли на поляну. Небольшую, плотно прижатую к крутому склону лога, будто сама земля заботливо спрятала её от чужих глаз. Вокруг стояли наскоро сбитые из жердей навесы, густо укрытые еловым лапником и мхом, наверное для маскировки с воздуха. Два кострища, присыпанные золой, чтобы не давать яркого света, лишь едва мерцали углями. В стороне темнела капитальная землянка с бревенчатым накатом. Лагерь был явно временный, запасной, небольшим, но обжитой — чувствовалась крепкая рука хозяина, который партизанит здесь не первый месяц

Пахло дымом, ружейной смазкой, прелой хвоей и… густым мясным наваром. От этого запаха у изголодавшихся детей мгновенно загорелись глаза. Да и у меня, чего уж не признаваться, что голодный, как волк.

— Товарищ командир, — шагнул к высокой фигуре у землянки один из бойцов. — Всё тихо. Макар вернулся, малых привел. И с ними тот… парень, что немцев сегодня во фланг бил.

Да я бы и сам представился. В бою, как бы и виделись и общались с командиром.

— Добре, — командир, которого партизаны называли Белым, то ли фамилия такая, то ли прозвище, коротко кивнул. Тяжело обвёл нашу измученную группу взглядом и на мгновение задержался на мне. — Проходите. Располагайтесь у огня, покормите малых. А ты, Степан, как дух переведешь — подойди. Поговорить надо. Странности твои обсудить.

Я оглянулся. Нина смотрела на меня с робкой надеждой, в них всё еще плескался пережитый страх, но уже зарождалась вера, что теперь всё будет хорошо. Аким таращился на мерцающие угли костра, совершенно забыв про усталость и сбитые ноги. Мартын тяжело сглотнул, всё ещё сжимая немецкий автомат, но его напряженные плечи наконец-то чуть опустились.

Наконец-то мы добрались. Наконец-то эти изломанные войной дети смогут хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Хотя нет тут безопасных мест, есть только менее опасные.

— Мы пришли, — тихо сказал я, кладя здоровую руку на плечо Мартына. — Выдыхайте. Свои.

Нас накормили уже остывшей мясной похлебкой с картошкой, правда сладковатой, может подмерзлой. Но дали по небольшому куску черного, причем это я о цвете, хлеба. А после отправили досыпать ночь в тесную землянку.

Утром нас подняли на рассвете. Ещё не взошло солнце, только край неба порозовел, когда в землянку ввалился дежурный — коренастый мужик в ватнике, с кривой самокруткой в зубах.

— Подъём! — рявкнул он.

Мы сонные вывалились в холодное утро.

В лагере кипела жизнь.

Партизаны поглядывали на нас с настороженным любопытством. Для них мы были чужаками, внезапно свалившимися на голову, и каждый молча прикидывал: свои или ряженые? Помощь от нас будет или это очередная обуза? Одни смотрели на нас с тяжелой жалостью, другие — с нескрываемым, злым раздражением.

И их можно было понять: в весеннем лесу каждая крошка на счету, самим жрать нечего, а тут придется кормить еще пять лишних ртов. Дети от этих колючих взглядов совсем сникли, чувствовали себя не в своей тарелке и пугливо жались друг к другу.

Суровый прагматизм. Бойца и добытчика еды кормить важно. А дети? Что тот же Аким может сделать для отряда? Или Нина? Мартын уже почти боец. Тут были парни немногим старше его. Ну а я… как-то не случилось еще поговорить с командиром, о «моих странностях».

Я пробежался взглядом по стоянке, выискивая Лизу. Нашлась она быстро: сидела с насупленным, колючим видом и нервно возилась с затвором трофейной винтовки. Рядом вился Тимоха-Смугляк — скалил зубы, энергично размахивал руками и что-то безостановочно тараторил, явно пытаясь произвести впечатление.

Лиза, словно почувствовав мой взгляд, вскинула голову. Тут же отложила оружие в сторону, резко поднялась и решительно зашагала ко мне.

— Фух… С вами всё в порядке? — тихо выдохнула она, подходя вплотную.

— Да что с нами станется, — бодро усмехнулся я.

Лиза нервно дернула плечом и бросила мрачный взгляд в сторону костров. Она физически ощущала, как ее ощупывают десятки тяжелых, изголодавшихся по женскому вниманию мужицких глаз. От этого липкого, сального внимания ей было мерзко. Как мне показалось.

Она инстинктивно сжалась, сгорбилась, пытаясь казаться меньше и незаметнее. Женщин в отряде было наперечет. Я пока заметил только двоих. Одна — широкая в кости рябая девка, вернее, уже крепкая баба лет тридцати — суетилась у здоровенного закопченного казана. А вторая была настолько худой и бойкой, что я поначалу даже за девчонку ее не принял, думал паренек: коротко стриженная, в мешковатой мужской форме, измазанной не отстиравшейся чужой кровью. Она деловито меняла повязку на руке нашего раненого Осипа у землянки, служившей здесь санчастью.

Вскоре показался Белый, он вынырнул из-за деревьев, сразу выцепил меня взглядом и решительно направился ко мне:

— Идем. Переговорим с тобой с глазу на глаз, — коротко бросил он, кивнув в сторону командирского укрытия.

Внутри было тесно, сыро и по-спартански скудно. Голые земляные стены, скрипучие нары из жердей, наспех забросанные пожелтевшим лапником. В углу сколоченный из снарядных ящиков стол, заваленный картами. Воздух был густым: пахло прелой землей, махоркой и потом.

Белый указал мне на чурбак, заменявший стул, а сам тяжело опустился напротив. Долго молчал. Изучал. Взгляд у командира был тяжелый, прицельный, как ствол снайперской винтовки — словно испытывал на излом: выдержу или отведу глаза. Я не отвел. Продолжал смотреть в упор.

— Знаешь, хлопец, — нарушил он, наконец, тишину глухим голосом. — Я всегда смотрю в глаза новичкам. Глаза человека врать не умеют.

— И что же вы, командир, увидели в моих? — ровно спросил я.

— А в твоих глазах, — Белый задумчиво потер подбородок, — я вижу мужика. Не пацана сопливого, а именно матерого мужика. Серьезный ты. И делом уже всё доказал — я же наблюдал, как ты там, на поле боя себя вел. Действовал хладнокровно, умело, без страха и паники. А еще… — он прищурился. — Вот странность. Смотрю я на тебя и будто вижу своего сослуживца. Будто мы с тобой в одном окопе грязь месили. Я такие взгляды насмотревшихся на смерть не забываю. Война, конечно, заставляет пацанов взрослеть быстрее положенного, но ты… Сам не пойму, что за странная чуйка.

Я промолчал. А что тут ответишь? Белый зрил в самый корень. Я действительно видел войну, о которой этот бывалый партизан даже не помышлял, войну, которая в его времени еще не произошла. Мужик оказался проницательным, тертым калачом. Врать ему не хотелось — такую фальшь он раскусил бы на раз-два.

— Ладно, выдыхай, хлопец, — Белый вдруг хлопнул ладонью по колену. — Ты кровью доказал достаточно, чтобы я снял с тебя подозрения. Но вот… ребята твои…

— За моих тоже могу поручиться. Можете не сомневаться, — жестко перебил я. — Они просто дети. Напуганные сироты, чудом вырвавшиеся из концлагеря.

Белый недоверчиво усмехнулся:

— Может, они и сироты… Только на шибко напуганных вы не походите. Ладно. Пошли наружу.

Мы выбрались из прокуренной полутьмы землянки на свежий воздух.

— Стройтесь, новобранцы! — гаркнул Белый на всю поляну.

Мы торопливо сбились в неровную шеренгу посреди лагеря: я, Мартын, Лиза, Нина и Аким.

Партизаны, заслышав голос командира, побросали свои дела и плотным кольцом столпились у нас за спинами. В толпе повисло напряженное молчание, изредка прорезаемое тихими, цепкими шепотками, которые доносились до моего слуха.

— Опять нахлебников кормить…

— Девка-то вон какая справная, только в лесу с того какой толк?

— А малец зачем? Одна морока с ним.

Слово «обуза» не было произнесено вслух, но оно отчетливо читалось в каждом колючем, настороженном взгляде. Я сжал челюсти. Ну, ничего. Дайте только срок, мы вам покажем, какой от нас прок.

Белый окинул нашу нестройную шеренгу долгим, цепким взглядом. К Лизе он обратился первой:

— Как ты, Лизавета, из винтовки бьешь, мы уже видели. Метко бьешь, хладнокровно. Видно, что обученная. Пойдешь в разведку и снайпером. Но кроме боевых выходов, возьмешь на себя стрелковую подготовку. У нас тут мужиков от сохи хватает, которые винтовку только за ствол держать умеют.

— Но обо мне в Центр нужно сообщить, — сказала Лиза.

Вдруг поймал себя на мысли, что никак не хочу, чтобы она покидала отряд и… меня.

— При оказии, сразу же. Пока тут много германца, радиостанцию использовать не будем. Немцы отследить могут, — сказал командир.

Лиза гордо приосанилась, и коротко кивнула. Она стояла как натянутая струна, чуть подавшись вперед. Она еще не до конца понимала свое место. К тому же партизаны за спиной командира продолжали откровенно коситься на нее, сверля тяжелыми, маслянистыми взглядами. Меня этот нездоровый мужской интерес тоже начинал не на шутку злить.

Командир перевел взгляд на Мартына. Тот подобрался, сделал шаг вперед и хрипловато представился:

— Мартыном кличут.

— А вот тебя мы в деле пока не видели, — задумчиво произнес Белый, оглядывая крепкую фигуру парня. — Какой ты в бою, к этому еще присмотреться надо. Так что пока… — он поджал губы, принимая решение.

На лице Мартына мелькнула тень разочарования, но он усилием воли удержал лицо, застыв в ожидании приказа.

— Пойдешь в хозвзвод, — наконец ответил Белый. — Землянки рыть, окопы профилировать, дрова рубить — в общем, тяжелую мужскую работу тянуть. А дальше война покажет. Посмотрим на тебя.

Желваки на скулах Мартына нервно дернулись. Обида резанула его по живому. Он-то себя уже в настоящем деле проверил, а тут его в чернорабочие списывают. Но перечить он не посмел. Молча кивнул и отступил в строй, понимая, что в лесу доверие зарабатывается потом и мозолями.

— А ты что скажешь, дочка? — Белый повернулся к Нине. Голос его вдруг дрогнул, зазвучал мягче, по-отечески.

Нина мгновенно залилась краской, пугливо опустила глаза и заторопилась, глотая слова:

— Нина я… Я всё могу! Готовить умею, за ранеными ходить… И картошку чистить, и бинты стирать, и шить, и…

— Верю-верю, — Белый по-доброму усмехнулся, останавливая этот словесный поток. — Вижу, что работящая. Без дела не останешься — определим тебя к котлу и в санчасть помогать.

Нина шумно, с облегчением выдохнула. Краем глаза я уловил, как Мартын тоже едва заметно расслабил плечи: парень явно боялся, что девчонке навалят непосильную, черную работу.

Тут Аким, не дожидаясь своей очереди, сам выскочил вперед. Выпятил впалую грудь, по-взрослому упер руки в бока и звонко отрапортовал:

— А я Аким! Я грибы сыскать могу, ягоды. Картошку тоже чистить умею! И в дозоре стоять! А еще я из пращи во как стреляю — дичь вам добывать буду! И даже этого… ну, немца… — мальчишка вдруг сбился, растерял пыл, но тут же упрямо мотнул головой: — Убить могу, короче! Только не прям сейчас. Мне потренироваться чуть надо.

По рядам партизан прокатился хриплый, сдержанный смешок. Суровые мужики заулыбались в бороды. Впервые в лагере повеяло чем-то простым, мирным. Белый тоже прятал улыбку в жесткие усы.

— Добро, боец Аким, — серьезно кивнул командир. — Найдем и тебе применение по талантам.

Затем он мазнул по мне коротким, нечитаемым взглядом и бросил:

— В дозор.

Повернувшись к своим бойцам, Белый скомандовал:

— Поставьте новичков на довольствие.

А затем, обвел тяжелым взглядом притихшую поляну и повысил голос, обращаясь уже ко всему отряду:

— К обеду снимаемся. Враг после сегодняшнего землю носом рыть будут, искать нас начнут. Здесь оставаться — смерть. Уходим в главный лагерь.

Партизаны начали нехотя расходиться. Я шагнул наперерез командиру.

— Товарищ командир. Разговор есть срочный, — тихо, но твердо сказал я. — Насчет Красного Берега. Там в лагере дети остались. Их много. Им помощь нужна.

При упоминании Красного Берега Белый вмиг потемнел лицом. Черты его заострились, превратившись в камень. Во взгляде полыхнула такая острая, глухая ярость, смешанная с бессильной болью, что мне стало не по себе. Я словно ткнул пальцем в открытую, кровоточащую рану. Он явно знал, что там происходит.

— Это обождет, — отрезал он ледяным, не терпящим возражений тоном, словно рубнул шашкой. — Сейчас жрать и собираться. Выполнять.

— Но…

— Не сыпь мне соль на рану… — скривился Белый. — Думаешь не знаю, что там и как?

— Товарищ командир, — не унимался я, — это нужно сделать. Чтобы совесть чиста была. С чистой совестью воевать легче.

— Учить он еще будет, — пробурчал командир, удаляясь.

Но и все же… Жесткого «нет» от него не прозвучало. А значит и я от своей цели отказываться не собираюсь.