Глава 20

Жлобинский район

12 мая 1942 года

Я заметил, как дед Макар прощается с командиром отряда Владимиром Александровичем Белым. Приметив мой взгляд, старик усмехнулся и хитро, с едва заметным прищуром, подмигнул. Я подошел ближе, протягивая руку.

— Уходишь, дед?

— А як же, хлопче, — Макар ответил крепким, жилистым рукопожатием. — Дело свое я сделал, как сговаривались. Довел до места, а дальше уж сами тропку топтать будете. Мне возвращаться пора. Хватятся в селе — не дай бог, заподозрят неладное.

Я посмотрел на белую нарукавную повязку полицая, уродливым пятном выделявшуюся на его одежде.

— Тяжело тебе, — тихо сказал я, глядя прямо ему в глаза. — Притворяться. Дрянь эту носить, с ними в один голос говорить…

— А что делать, сынок? — тяжело вздохнул старик, и на миг показная удаль слетела с него, обнажив смертельную усталость. — Доля наша такая. Кто, если не мы? Лес — он слабых не прощает. Да и немчура тоже. Ладно, бывай.

Макар обвел партизанскую стоянку долгим взглядом, на секунду задержавшись на сбившихся в кучу детях — Нине, Акиме, Мартыне. Вздохнул по-стариковски, грузно, и коротко взмахнул рукой.

— Ну, бывайте, бойцы мои доражэнькия! — крикнул он им напоследок, стараясь звучать бодрее. — Свидимся еще, даст Бог!

И шагнул в чащу. Растворился меж смолистых сосен так бесшумно и быстро, будто леший. Только качнулась ветка орешника там, где он только что стоял, да хрустнула под сапогом сухая хвоя. Не дед, а родственник Лешего.

А лагерь на временной партизанской заимке тем временем жил своей тревогой: кипел, собирался в долгую дорогу. Нас наконец-то покормили. Баланду разливали в погнутые, закопченные миски. Варево было жидким, мутно-серым, отдавало гарью и молодой майской крапивой, но от него шел густой горячий пар, и сейчас это было самым главным.

Мужики: обросшие, изможденные партизаны, ели торопливо и зло, в глухом молчании, словно боялись, что еду отнимут. Кто-то остервенело выскребал миску черствой коркой до алюминиевого блеска, кто-то вылизывал деревянную ложку так, будто ел в последний раз в жизни. Не жируют лесные воины.

А по всему могли бы. Угнать коров деревенских? Могли. Но, по всей видимости, этот отряд так не поступает. И нет, я не идеализировал все то, что происходило в белорусских лесах. Тут хватало места и для лжи и для предательства. Но все же героизма больше, правда господствует. И враг будет разбит. Смотришь на этих людей и понимаешь, что иначе и быть не могло.

Мы держались особняком. Сидели своей кучкой, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь крохи тепла. Май такой себе, мало отличим ближе к ночи от марта. Зябко. Даже Аким притих, перестал стрекотать и сыпать вечными вопросами — инстинктом чуял, что здесь мы чужаки, пришлые, и нам пока не слишком-то рады.

Мужики присматривались. Некоторые подростки, а были и такие, смотрели с большим интересом, словно бы и хотели подойти, но не решались, пока взрослые этого не сделают. Еще немного такого отношения и я буду считать, что по какой-то причине нам объявили бойкот.

И тут, откуда ни возьмись, вынырнул Тимох, тот самый чернявый и слишком разговорчивый, с прозвищем Смоляк. Он вырос перед нами, как из-под земли выскочил. Сверкнул в улыбке белыми зубами и сразу впился маслянистым взглядом в Лизу. Так уставился, голодно и цепко, будто клад отыскал. Лиза мгновенно напряглась, сжалась вся, инстинктивно втянув голову в плечи.

— О, красавица, аль бо як гаворять у нас, прыгажуня! — елейно заворковал он, по-хозяйски подсаживаясь ближе. — Давай-ка я тебе добавочки принесу, а? А то худая больно, как соломинка на ветру. Дунешь — и пополам переломишься. — И тут же сам со своей шутки и загоготал.

— Не надо добавки, — глухо буркнула Лиза, старательно пряча глаза. — Я сыта.

Она тревожно покосилась на меня, ища защиты от этой липкой, навязчивой опеки. Или мне показалось? Хотя у кого ей еще ждать защиты? И тут не как в бою, где понятно в какую сторону направлять дуло винтовки. Такие ситуацию очень противоречивы.

— А хочешь, тулуп тебе свой отдам? — не отставал Тимох, нависая над ней. — Утро-то зябкое, май в лесу еще холодный, продрогнешь вся насквозь. Трофейный тулупчик, немецкий, из овчины отборной! Я зимой одного германца собственными руками на тот свет спровадил, а тулупчик себе справил. Легкий, теплый, как пух. Будешь в нем сидеть, как королева.

— Не надо мне твоего тулупа, — отрезала Лиза. На этот раз жестче, с прорезавшимся металлом в голосе. — И не смей называть меня королевой. Я солдат Красной Армии.

— А может, косу тебе заплести? — Тимох подался еще ближе, нагло заглядывая ей прямо в лицо, вторгаясь в личное пространство, игнорируя то, что его уже послали, но пока относительно вежливо. — У меня в деревне сестры остались, я с малолетства к девичьему волосу приучен. Хочешь, в одну тугую косу заплету, красиво сделаю? А хочешь — в две? Будешь у нас тут прям как с картинки. Волосья у тебя пригожие, как мои.

Лиза сидела, упрямо сверля взглядом дно своей миски, словно там, в мутной жиже, таились все ответы. Она хлебала баланду мелкими, судорожными глотками, опасаясь поднять глаза.

Даже Нине с Мартыном стало физически не по себе от этого душного, навязчивого внимания, они оба напряженно замерли, испуганно переглядываясь, не понимая, как помочь. Но Тимоха было не пробить, он пёр напролом.

Один лишь Аким, казалось, полностью выпал из реальности. Он с полным гастрономическим равнодушием изредка косился на незваного ухажера и продолжал с остервенением наяривать ложкой. Ему бы только наесться досыта, а что там эти взрослые между собой делят — дело десятое.

Лиза вся подобралась, сжалась, как пружина. Плечи угловато взмыли вверх, пальцы стиснули черенок ложки. Но она молчала, стиснув зубы — слишком хорошо понимала, что скандалить чужакам в новом лагере опасно.

А вот мое терпение истончалось с каждой секундой, готовое вот-вот порваться яростью. Она из мой команды. Так я чувствовал. И даже не важно, что девчонка мне симпатична. Я убеждал себя, что мотивы, побуждающие меня реагировать на происходящее, именно в боевом братстве, а не в другом. Обманывался ли? Не важно.

— А ты погляди на нас, — Тимох вдруг отцепил с пояса помятую армейскую алюминиевую флягу, лихо натер ее суконным рукавом до тусклого блеска и сунул Лизе чуть ли не в лицо, заменяя зеркальце. — Погляди-погляди! Оба мы чернявые, оба видные. Ох, какие ж у нас с тобой детки красивые пойдут!

Лиза вскинулась, резко отстраняясь. В глазах полыхнул злой, отчаянный огонь.

— Ты сдурел совсем? Какие еще дети⁈ Ты говоришь с сержантом госбезопасности!

— Ну, я же говорю, — ничуть не смутился Смугляк, скаля зубы. — Судьба это, понимаешь? Не уходи от судьбы, Лизавета. А что до сяржанта… Так тут командир кого назначит сержантом, тот и будет. А я могу и подсказать.

При этом я видел выражения лиц некоторых, кто остался посмотреть спектакль. Мол, вот наш пострел дает! Смотри еще и девку покорит.

В это время Смугляк потянулся рукой, чтобы по-свойски приобнять ее за плечи. Лиза брезгливым, резким движением сбросила его ладонь. Всё. Предел.

Я молча поднялся на ноги.

— Отойди, — сказал я тихо, но в голосе скользнул металл. — Не видишь, тошно ей от твоих разговоров?

Тимох медленно повернулся ко мне. Беззаботность с его лица слетела вмиг. Глаза недобро сузились в колючие щелочки, ноздри хищно раздулись.

— А ты вообще кто такой нарисовался? Тебя тут не спрашивали, — процедил он сквозь зубы.

— Сказал — отойди, — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

Он тоже качнулся навстречу, инстинктивно подбираясь для удара, но я не отступил ни на миллиметр. Только сжал кулаки и уставился ему прямо в зрачки, тяжело и в упор. Тимох вдруг замер, словно напоролся грудью на невидимую пику. Что-то он прочитал в моем взгляде — ту самую мрачную готовность идти до конца, которую не подделаешь. Скулы его дернулись. Он сплюнул сквозь зубы прямо мне под сапоги, зыркнул исподлобья и сделал шаг назад.

— Ладно, — бросил он, криво и уже без былого задора усмехнувшись. — Чего ты взъерепенился, нервный? Я ж по-людски, без обиды подошел.

И, не дожидаясь ответа, чтобы не терять лица окончательно, круто развернулся и зашагал прочь, злобно бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Лиза шумно выдохнула. Плечи ее облегченно опустились.

— Всё нормально, — мягко сказал я, садясь обратно на землю. — Не обращай внимания.

— Спасибо, — едва слышно шепнула она, отодвигая в сторону вдруг ставшую ненавистной миску. — Но сама справилась бы. Скорее уже связались бы с центром и запросили обо мне.

Мартын и Нина обменялись долгими взглядами, полными красноречивого облегчения. Все мы прекрасно понимали: затей мы тут драку в первый же вечер — ничем хорошим бы это не кончилось. За разложение дисциплины могли и разоружить, и выгнать взашей в лес дурную работу выполнять, а то и к стенке поставить по законам военного времени. Скандал нам был категорически не нужен.

Аким, наконец, выскреб дно, поднял вихрастую голову, перевел философский взгляд с меня на удаляющуюся спину Тимоха и снова облизал ложку.

— Парень этот чернявый… — задумчиво протянул он с набитым ртом, тяжело вздохнул и вынес вердикт: — дурак, поди, какой-то. Косички он плести умеет… Тьфу, срамота.

Нина не выдержала: прыснула со смеху, поспешно прикрыв рот ладошкой. Мартын коротко хмыкнул, и даже на лице Лизы мелькнула слабая, благодарная улыбка.

— Устами младенца, — улыбнулся я, по-отцовски взъерошив светлые вихры Акима.

— Какой я тебе младенец⁈ — тут же праведно возмутился пацан, насупив брови. — Разве ж младенцы куропаток из пращи бьют?

— Ой, ладно тебе уже вспоминать. Раз получилось, а потом больше и никогда, — беззлобно упрекнула его Нина. — Теперь до самой старости хвалиться будешь?

— Не, не буду, — совершенно искренне ответил Аким, не почуяв подвоха. — Я еще настреляю! Вот новыми и буду хвалиться.

Обстановка немного разрядилась. Сытые дети заметно повеселели, расслабились, и они уже беззаботно перешептывались о какой-то своей ерунде, на мгновение забыв про войну.

Я же физически ощущал, как между лопаток сгущается тяжесть: Тимох теперь явно будет точить на меня зуб. Я буквально чувствовал затылком его злой, колючий, обещающий беду взгляд.

Лагерь тем временем пришел в движение — начались сборы. Партизаны деловито и бесшумно сновали туда-сюда. С глухим стуком рушились перекрытия временных землянок, влажной землей и дерном щедро засыпались угли костров, тщательно маскировались любые следы стоянки. Кто-то, кряхтя, закидывал за спину разбухшие вещмешки, кто-то со звоном проверял затворы, кто-то уносил ведра с остатками жидкой баланды. Белый, коротко переговорив с дозорными, нырнул в свой командирский блиндаж.

Я понял: момент настал. Дальше тянуть бессмысленно. Нужно возвращаться к вопросу, который сводил меня с ума и жег изнутри.

Я решительно двинулся к его землянке. Глухо стукнул костяшками пальцев по грубой сосновой притолоке. Белый ответил не сразу — он сидел в полумраке, и я уже видел его силуэт в проеме приоткрытой двери.

— Входи! — хрипло бросил он изнутри.

Я шагнул в сырую полутьму.

— Утро доброе, товарищ командир. Я всё с тем же делом, что и вчера.

Белый тяжело, со свистом выдохнул, потер лицо жесткими ладонями и мрачно кивнул на кривой чурбак, на котором я сидел в прошлый раз.

— Ну, давай обсудим твое дело, Степан, — он уставился на меня немигающим, уставшим взглядом.

— Надо идти в Красный Берег, — рубя слова, сказал я. — На разведку. Узнать подходы, систему смен, охрану периметра. И спасти детей, пока их там не выпили досуха.

Белый продолжал сверлить меня глазами. В блиндаже повисла вязкая тишина.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь? — заговорил он глухо, едва сдерживая раздражение. — В Красном Береге сейчас осиное гнездо. Там не один десяток немцев. Рота охраны, гарнизон, пулеметы на вышках, собаки, колючка в три ряда. Там госпиталь для немецких офицеров и охраняют их так, что нам отрядом не взять. И от Жлобина полчаса на машине и уже тут. Задержат, потом раздавят. Просто так, нахрапом, туда не сунешься. Если нас засекут на подходе — поляжем все, весь отряд. И детей тогда уж точно никто не спасет.

— Я же не предлагаю лезть с шашкой наголо, — упрямо гнул я свою линию. — Сначала — только разведка. Аккуратно посмотреть подходы, нащупать слепые зоны. Вычислить, по каким тропам можно подобраться к гарнизону, сколько смен у охраны. Всё досконально разузнать, составить схему, а потом уже ломать голову, как именно ударить.

— Думаешь, мы тут слепые? Думаешь, не пробовали? — Белый горько, зло усмехнулся. — Знаем мы про этот лагерь. И ничего сделать не можем. Сил у отряда не хватает на штурм. Да и людей мне своих жалко на верную смерть бросать.

— А детей вам не жалко? — я подался вперед. — Тех, кто там сейчас заживо сгнивает? Кровь из них тянут в госпитали, как из скота на бойне! А мы тут сидим по лесам, отсиживаемся.

— Не нажимай, — голос командира лязгнул металлом. — Не тебе меня совестью укорять.

Он сжал кулаки, шумно втянул носом спертый воздух землянки и спросил уже тише, медленно растягивая слова:

— А дальше что? Допустим, вытащим. Как ты их поведешь, детей-то, через лес? Обескровленных, больных, голодных, еле стоящих на ногах — по буреломам да болотам?

— Буду вести, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Как вывел этих троих. Не в первый раз. Тихо, по ночам, тропами, в обход патрулей. Эти выжили — и те выживут.

— А раненые? А те малыши, кто ходить не сможет? На руках их потащишь?

— Значит, на руках, — отрезал я. — Не бросать же.

— Немцы за нами тут же по следу пойдут, — не унимался Белый, пытаясь пробить мою стену своей суровой логикой. — Пустят овчарок, поднимут автоматчиков. Они такие вылазки не прощают. Сожгут соседние деревни дотла, перестреляют всех, кто нам хоть корку хлеба дал. Тебе их души на совесть вешать?

Градус спора накалился до предела, воздух в землянке казался раскаленным, но отступать я не собирался.

— У меня на совести будут те дети, которые прямо сейчас в лагере гниют заживо, — сказал я, чеканя каждое слово. — А то, что немцы мстят — так это война на уничтожение. Мы воюем, товарищ командир, а не прячемся.

Белый вдруг как-то разом сдулся. Злость в его глазах сменилась глубокой, неподъемной усталостью. Он покачал головой и тяжело выдохнул:

— Молодой ты еще, Степан. Горячий… Потому прощаю такое обращение. Да и не по службе оно, сам дозволил. Но будет иной раз…

Я промолчал, продолжая тяжело и непреклонно смотреть ему прямо в глаза.

— А кормить эту ораву голодных ртов ты чем собрался? — уже тише, но с нажимом спросил Белый, явно надеясь, что хоть голая логика заставит меня отступить. — Ладно сейчас лето, подножным кормом как-то перебьемся. А зимой что прикажешь делать? Кору жрать?

— Там же развернут госпиталь для немецких офицеров, — парировал я. — Еда, медикаменты. Всё это можно выгрести подчистую.

— Еда? — командир горько и недоверчиво усмехнулся.

— Именно. И аптека. Лекарства, стерильные бинты, спирт, ампулы с морфием! Это же для отряда сейчас дороже золота. Провизии на складах у немцев тоже предостаточно. А еще оккупационные марки — наверняка в сейфах навалом. Их ведь через связных можно выменять на продукты в селах. Вот и накормим своих детей.

— Своих детей? — Белый резко перебил меня, густые брови взлетели вверх. — Каких «своих»? У меня своих нет. И у тебя нет. У нас война, хлопец. Очнись. Не до спасения души сейчас.

— Там белорусские дети, — произнес я, изо всех сил стараясь говорить ровно, хотя внутри всё ходило ходуном от глухой ярости. — Наши. Истерзанные, живущие в животном страхе. Ты бы только знал, командир, что там с ними делают. Они же там умирают поодиночке, каждый день, тихо, как мухи.

Я явно наступил на самую больную мозоль. Белый дернулся, словно от удара хлыстом, и сжал кулаки.

— Мы тут воюем! — не выдержал он, сорвавшись на хриплый крик. — Мы каждый день под пулями ходим! А ты мне предлагаешь положить людей в самоубийственной атаке!

— Не самоубийственной, — твердо отрезал я. — Продуманной. Сначала — глубокая разведка. Потом — детальный план. И только потом — точечный удар.

Белый осекся. Тяжело задышал, глядя в земляной пол. Повисла долгая пауза. Было видно, как в нем ломает друг друга долг прагматичного командира, обязанного беречь отряд, и простое человеческое сострадание.

— Подумать надо, — глухо бросил он, наконец, отворачиваясь. — Обсудим детально, когда выйдем в главный лагерь. А сейчас — всё. Собирайся. Выступаем.

Я коротко кивнул. Больше нахрапом выжать было невозможно. Но я знал твердо — свое слово я еще скажу и от этой затеи не отступлюсь.

Лагерь свернули стремительно. Временную заимку партизаны покидали без лишних сожалений, растворяясь в лесу организованными группами. Каждый чётко знал свой манёвр. Замелькали стволы винтовок, тяжело закачались за спинами туго набитые сидоры. Я подхватил свою винтовку, закинул ремень на плечо и кивком подозвал детей.

Белый отдал короткий приказ — раненых, а были и такие, шестеро, из тех, кто идти не мог, несли на носилках в середине колоны, трое бойцов остались замыкающими, зачищать следы, чтобы ищейки не взяли запах. Какой-то смесью посыпали, может перцем.

Отряд был небольшой. Человек двадцать в строю, может, немного больше. Командир шел в авангарде, задавая темп. Детей — Нину, Мартына и Акима — засунули в середину колонны, подальше от возможной опасности, радом с раненными. А мы прикрывали отход, шли в самом хвосте растянувшейся вереницы. Рядом со мной шла Лиза, где-то еще был Тимох и двое других партизан.

Тимох снова нарисовался рядом с Лизой. Крутился, как назойливый слепень, не отставая ни на шаг.

— Ну чего ты дуешься, красавица? — маслянисто ворковал он, легко перешагивая через валежник. — Судьба это. От судьбы, Лизка, не уйдешь. Всё равно моей будешь.

Лиза упорно молчала, пряча глаза и ускоряя шаг. Вдруг Тимох резким прыжком нырнул в лесные заросли и через пару минут вынырнул оттуда с охапкой помятых полевых лесных ромашек, колокольчиков и какой-то сорной травы. Весь взмокший, раскрасневшийся, с торжествующей улыбкой.

— Во! Это тебе, — он сунул растрепанный букет прямо ей в руки.

— Слушай, парень… как там тебя? Смугляк? — Лиза вдруг остановилась. Лицо ее раскраснелось от гнева, голос сорвался на злое, гадючье шипение: — Еще раз ко мне подойдешь, я тебе эти цветы…

Она не стала договаривать. Брезгливо фыркнула, круто забрала в сторону и прибавила шаг, поравнявшись со мной и прячась за мое плечо. Тимох так и остался стоять посреди тропы с идиотской улыбкой и зажатым в кулаке букетом. Улыбка медленно сползла с его лица. Он смачно сплюнул в мох, со злостью швырнул цветы в кусты и двинулся следом, буравя мою спину тяжелым, ненавидящим взглядом.

— И чего ты мнешься? — не выдержав, мстительно бросил он Лизе в спину. — Строишь тут из себя недотрогу-королевишну! А на деле — деревенщина замухрыжистая, каких поискать. Еще и тощая, как вобла сушеная. Много о себе воображаешь, подстилка…

А вот это уже был край. Последняя капля упала, со звоном разбив мое самообладание.

Я резко остановился и развернулся всем корпусом.

— Извинись, — сказал я. Голос прозвучал тихо, но так ровно и мертво, что Смугляк на миг оторопело сглотнул, но быстро взял себя в руки, нахорохорившись.

— Еще чего, — нехорошо, криво оскалился он, останавливаясь в шаге от меня. — Чего ты вообще лезешь, сопляк? Ты кто тут такой выискался? Не дорос еще мне указывать. Проваливай с дороги.

Он брезгливо выбросил руку, пытаясь отпихнуть меня с тропы в сторону.

Я не стал уклоняться. Жестко, как клещами, перехватил его запястье и крутанул на себя, с силой вдавливая пальцы в болевые точки на сгибе. Рука от этого трюка и у самого вмиг заныла, но едва ли я сейчас думал о боли. Тимох дернулся, попытался вырваться, но я держал намертво.

— Извинись, — с нажимом повторил я, глядя ему прямо в расширившиеся от неожиданности зрачки. — Пока я тебе руку не сломал.

Сдавленно рыкнув, Тимох рванулся всем телом и с силой вырвал кисть. Отскочил на полшага, злобно сверкнул глазами и сплюнул мне под сапоги. Лиза испуганно обернулась и застыла, прижав руки к груди.

Проходивший мимо старый партизан с глубоким багровым шрамом через всё лицо остановился на секунду, опираясь на винтовку, и хрипло усмехнулся:

— Ох, молодость-горячность… Чего вы, как петухи, по весне взъерепенились? Никак поделить чего не можете? Добрее надо быть, славяне. И прознает командир, так перца под хвост двоим насыплет.

Отряд тянулся мимо нас дальше в лесную чащу, а мы так и остались стоять на тропе, намертво сцепившись взглядами.

Тимох сузил глаза, хищно раздувая ноздри. Дышал он тяжело, словно дворовый пес перед броском. Мы смотрели друг на друга. Уже не как случайные попутчики — как настоящие, кровные враги. Я кожей чувствовал пульс в висках и ясно понимал: разговоры кончились. Сейчас будет драка. И в любой драке лучше бить первым, даже если это и плохо закончится. Есть такое, чего мужчина ни при каких обстоятельствах прощать не может. Лизу обозвали, а мне ощущалось, как сестру оскорбили.

От автора:

Очнулся в 1929 в теле босса мафии. Есть опыт ведения бизнеса из 21 века, есть знание будущего. План простой: не сдохнуть, разбогатеть, переписать историю. #535026