Глава 6

Лес между Рогачевым и Жлобиным

8 мая 1942 года

Я выронил мох и метнулся к оставленной у входа в шалаш винтовке. Мартын, побледнев, схватился за костыль.

Я рванул на голос, не разбирая дороги. Сапоги скользили по влажному мху, ветки хлестали по лицу, оставляя горящие полосы на щеках, но я не чувствовал боли. За спиной что-то отчаянно кричал Мартын, пытался ковылять следом, но я, не оборачиваясь, рявкнул через плечо:

— Оставайся на месте!

Внезапно крики оборвались. Лес накрыла неестественная тишина, от которой по спине прокатился липкий холод. В этой тишине было слышно только моё тяжёлое дыхание и хруст веток под ногами. И эта тишина была страшнее любого вопля.

— Аким! Нина! — заорал я, продираясь сквозь густой подлесок.

— Мы тут… Стёпа, помоги! — донёсся сдавленный, булькающий всхлип.

Я выскочил на небольшую прогалину. Мля… Ещё до того, как мозг успел всё проанализировать, инстинкты уже кричали об опасности. То, что издали казалось безобидной изумрудной лужайкой, на деле было гибельной топью. Скрытой трясиной, затянутой обманчивым ковром молодой травы. Нет, признаков, что это болото, хватало, но не однозначных: воды не видно, сверху трава, похожая на низкую осоку или высокий пырей. Спут…ть там можно.

— Я же говорил сюда не ходить! — вырвалось у меня.

Но не время отчитывать и ругать. Аким уже увяз по пояс. Он барахтался, пытаясь вырваться, и с каждым его движением чёрная жижа с мерзким чавканьем заглатывала его всё глубже. Ему повезло лишь в одном: он весил совсем мало.

Но хуже всего было с Ниной. Девочки почти не было видно. Над маслянистой поверхностью болота торчало лишь её бледное от страха лицо, запрокинутое вверх. Трясина подобралась к самому подбородку.

— Замерли! Оба! Ни единого движения! — велел я. — Аким, не дёргайся, замри — и оно перестанет затягивать. Не шевелимся, сейчас я вас вытащу.

Я лихорадочно огляделся. Поблизости ни поваленного ствола, ни длинной жерди, ни даже гнилой коряги. Взгляд упал на толстый нижний сук старой ольхи, растущей у самого края топи. В обычной ситуации мы бы и втроём его не сломали. Но сейчас неведомо откуда во мне взялась такая первобытная ярость и сила, что я просто прыгнул, повис на ветке всем весом и рванул вниз. Сырое дерево с треском поддалось.

Медлить было нельзя. Я упал на живот, распластавшись по земле звездой, чтобы максимально увеличить площадь опоры, и по-пластунски, как змея извиваясь, пополз к Нине. Подо мной глухо булькало. Влажный мох проминался, вода моментально пропитала рубаху.

Ветку с густой листвой я вытянул вперёд.

— Руку сможешь достать? — спокойно и уверенно спросил я, дабы не вселять в Нину ещё больше паники.

Нина скосила на меня обезумевшие от ужаса глаза. Зрачки расширились так, что почти затопили радужку. Она судорожно замотала головой. Страх парализовал её полностью. От этой мелкой дрожи её тело миллиметр за миллиметром продолжало уходить под чёрную жижу.

— Не шевелись! — приказал я, глядя ей прямо в глаза. — Слушай мой голос. Делай всё медленно. Очень медленно вытаскивай руку и хватайся. Когда я начну тянуть, не брыкайся. Просто держись.

Аким, к моему удивлению, взял себя в руки. Он перестал скулить, замер словно статуя и, затаив дыхание, наблюдал. Глаза только вытаращил так, что казалось, они выпадут.

Сук покачивался прямо у лица Нины. Я видел, как она содрогается в беззвучных рыданиях, не в силах побороть оцепенение.

— Нина, милая, давай. Ты сможешь. Медленно доставай руку. Вот… хорошая девочка. Не спеши… всё хорошо… — почти гипнотизируя её, повторял я.

Из её груди вырвался глухой, сдавленный стон. Поверхность трясины с неохотным чавканьем расступилась, и на свет показалась тонкая, насквозь измазанная грязью рука.

— Умница. Не делай резких движений. Точно так же, по сантиметру, по чуточке, доставай вторую. За ветку берись крепко. Не отталкивайся ногами, не дёргайся. Я сам тебя вытащу. Ты поняла?

Она хотела кивнуть, но вода тут же коснулась её губ. Нина лишь слегка качнула головой, поняла, что малейший кивок — и она уйдёт в болото лицом. Нужно было держать нос выше.

Наконец обе её руки намертво, до побелевших костяшек, сомкнулись на древесине.

Я начал пятиться. Вцепившись в ветку, я вкладывал всю силу в спину и плечи, медленно вытягивая её на себя. Болото не отдавало добычу. Оно держало её с силой гигантского вакуумного насоса.

Носки моих сапог, тех самых, немецких, которые пришлись в пору только мне, наконец упёрлись во что-то твёрдое. Но радоваться было рано. Вся физика процесса обернулась против нас. Как только я перенёс вес на верхнюю часть туловища, чтобы сделать решающий рывок, опора подвела. Дёрн под моими локтями провалился. Мои руки, сжимающие ветку, резко ушли в зловонную жижу по самые локти.

Я дёрнулся, пытаясь удержать равновесие, и этот толчок передался по ветке Нине. Глаза девочки расширились от нового приступа паники, чёрная вода сомкнулась над её подбородком, заливая рот.

Она вот-вот должна была скрыться полностью в трясине, а меня самого начало неумолимо затягивать вслед за ней.

— Набери побольше воздуха в лёгкие! — крикнул я, чувствуя, как ветка уходит под воду. — И не старайся выбраться сама, просто держись! Обещаю, я тебя вытащу. Веришь мне?

Она лишь сверкнула безумными от ужаса глазами, со свистом, изо всех сил втянула воздух, и в этот миг жижа сомкнулась над ней. На поверхности осталась только светлая макушка.

— Матушки… Ниночка, да как же так… Нина… Аким… — раздался за спиной испуганный, сбитый голос Мартына. — Куда она делась⁈ Где Нина?

Я даже не стал оборачиваться. Надо же, что симпатия с пылкими влюблёнными юношами делает: на одной ноге доскакал быстрее ветра. Впрочем, его помощь подоспела как раз вовремя, потому что я уже понимал: в одиночку мне этот вес из трясины не вырвать.

— Мартын, без паники! Помогай! Бегом ложись на живот! — рявкнул я. — Хватай меня и тяни! Только плавно, не спеши, и ни в коем случае не отпускай!

Уговаривать Мартына не пришлось. Через секунду он уже распластался на земле, намертво вцепился мне в бёдра, а затем перехватил за корпус, осторожно вытягивая назад. Я продолжал пятиться. Мои руки уже по плечи ушли в трясину, спасительная палка скрылась из виду, а до того момента, когда я сам клюну лицом в зловонную жижу, оставались считанные сантиметры.

Но тут моя грудь наконец-то навалилась на твёрдую почву. Я нашёл точку опоры, вскинулся на колени и, сжав зубы, изо всех сил потянул на себя.

Из болота с мерзким чавканьем показались перепачканные грязью руки, а затем и лицо Нины. Тишину леса разорвал громкий, надсадный вдох.

Мы с Мартыном перехватили её за обе руки и волоком вытащили на берег. Девчонка обессиленно повалилась на землю, зашлась в тяжёлом кашле и принялась судорожно стирать грязь с лица.

— Не расслабляемся! — скомандовал я, с трудом переводя дух. — У нас там ещё один герой. Мля… сука…

— Ага, Стёпка, тебе можно ругаться? А меня так в наряд? — сказал Аким, видимо, уже уверившийся в том, что его точно спасут.

Да и ситуация с младшим матерщинником отряда была не такой катастрофичной. К счастью, Аким ушёл в болото лишь по грудь, да и весил он заметно меньше.

— Может, тебя там оставить? — спросил я.

Зря… Вот же, армейский хлёсткий юмор. Лицо Акима побелело, а глаза стали такими жалостливыми, всё ещё выпученными, но полными мольбы о помощи.

— Да вытянем тебя! — сказал я.

И тут он дёрнулся и резко, уже по грудь, вошёл в трясину. Страх, ужас отразились на его глазах. Слёзы хлынули из глаз. Аким боялся дёрнуться, даже моргать.

— Мартын, страхуй. Быстрее! — сказал я.

Действия почти что повторились, и мы вытянули его на берег. Вот только потом…

— Всё закончилось. Ну чего ты? Разжимай хватку, — говорил я, пытаясь вырвать ветвь из оцепенелых пальцев парня, который дрожал и явно не только от холода. — Вон, Нина, и то…

Подействовало. Вот же я манипулятор! Тут же Аким пришёл в себя. Он, видимо, выдумал себе соревнования с Ниной за право не считаться самым слабым и бесполезным в нашем маленьком, может пока что и бедовом, но крепком коллективе.

Обессиленные, перемазанные болотной жижей, мы лежали в камышах и громко дышали. И вдруг Аким начал хихикать. Сначала тихо, а потом всё громче. Похоже, у парня на фоне пережитого ужаса случилась настоящая истерика.

Мартын зло пихнул его локтем в бок:

— А ну прекращай ржать!

Но Акима уже несло. Его дикий смех резко сорвался на плач, а затем перешёл в отчаянные, захлёбывающиеся рыдания. Отпускало…

— Отставить слёзы! — жёстко оборвал я. — Ты сейчас сюда немцев со всей округи соберёшь! И, кстати, насчёт немцев… Надо убираться отсюда поскорее. Вдруг кто-то из их патрулей слышал, как вы тут орали. Далеко отсюда деревня и дороги, но место такое, что далеко разносятся звуки. Лучше у нас, на поляне поговорим.

— У нас дома, — сказала Нина, которая поправляла своё платье, ну или ту пришедшую в негодность материю, которое когда-то могло быть платьем.

Впрочем, нет, эта почти что мешковина одеждой быть не должна. Нам просто необходимо что-то из одежды. Хотя бы для Нины. Девушка очень смущается, а платье подранное, и Мартын никак не может отлепить глаз от девчонки.

Уговаривать никого не пришлось. Аким замолк, будто ему перекрыли кран, и теперь только изредка беззвучно содрогался всем телом.

Я посмотрел на Нину. У неё, похоже, вообще не осталось никаких эмоций: она сидела, ссутулившись, шумно дышала и пустым взглядом таращилась перед собой. Или нет… всё также пыталась прикрыться порванной, ещё и очень грязной тряпкой.

— Ребятки… становимся взрослыми, — вздохнув, сказал я. — Отвечаем за себя и внимательно слушаем, смотрим, запоминаем. И к себе прислушиваемся: если почувствовали тревогу, то сперва спрятались, потом разобрались, откуда тревожность. Чуйка, порой, лучше головы работает. Вокруг война. И мы уже боевая группа. Так что серьезнее.

— Прям как батя говоришь, — сказал Аким.

Я только улыбнулся.

Аким вдруг снова захохотал, я было решил, что снова истерика, но он по-настоящему веселился. Удивительно гибкая психика. Я, конечно, знал, что у детей она и есть, но чтобы настолько… Прямо эмоциональные качели.

— Теперь-то что? — недовольно покосился на него Мартын.

— Так нас болото чуть не съело, — продолжал смеяться Аким.

— И чему ты радуешься?

— Смешно просто, — пожал плечами Аким и перестал смеяться. — Выходит, что и болото бывает голодным. И я тоже голодный.

Но, поняв, что его шутку юмора никто не понял, Аким скорбно вздохнул и грустно отвёл глаза. Ну и намёк не прошёл. Поедим. Всё равно пока питаемся не хуже, чем в концлагере.

— Лес вообще место опасное, — сказал я, — иногда даже опасней фашистов. Вы мне лучше скажите, зачем сюда попёрлись? Я ж велел не отходить от ручья.

— Да Нина подумала, что тут… — начал было Аким, потом, видимо, осознал, что ябедничает, и резко сменил показания: — Да мы как-то нечаянно забрели. Шли, шли и вот… — Он вздохнул и замолк.

Внезапно Аким вскочил на ноги, стукнул себя по лбу и скрылся в зелёных зарослях, а через мгновение вынырнул. В руках он бережно сжимал котелок, доверху наполненный крепкими, толстоногими грибами.

— Вот! — с гордостью выдохнул он, ставя свою добычу на землю. — Такие сойдут, Стёп?

Я осмотрел добротные сморчки, кивнул:

— Ещё как сойдут! Отличный улов, боец! Значит, суп сегодня будем варить. Но сейчас надо бы убираться отсюда поскорее. Вдруг немцы слышали крики.

Мы вернулись в лагерь. Аким, как только увидел шалаш, сразу оживился. Он принялся возбуждённо осматривать его, прыгать возле входа, заглядывать внутрь, забегать и выбегать.

— Настоящий дом! — радостно воскликнул он. — Видела, Нина, что ребята тут понастроили? У нас теперь настоящий дом!

— Мне бы к ручью сходить лучше да обмыться, — вытягивая из косы тину, вздохнула Нина. — А то болотом от нас несёт за версту.

— Не стоит пока, — возразил я. — Лучше обождать до темноты. Потом и приведёте себя в порядок. И тебе не стоило бы одной идти. Ручей — это единственное наше уязвимое место. Он проходит через заросли, уходит в лес. По нему пройти можно и врагам.

— Нельзя одной? — девушка выцепила только то, что ей действительно важно.

— Я отвернусь, даже не сомневайся, — сказал я.

— Ты? — тут же взъярился Мартын.

Да твою же дивизию…

— Да, я! И может, объяснимся уже? Нина мне как сестра. Всё! Думать забыть об ином. Вы как братья. В остальном решать нужно вам. Но только так, чтобы это не мешало делу и без глупостей. Нас обнаружить могут, убить, а тут… чёрт знает что, — сказал я.

Нина тут же встала с притащенного мной бревна, запыхтела, расплакалась и… убежала. Хорошо, что хоть недалеко, в землянку. Мартын поковылял за ней. И правильно. Пусть там разбираются со своими чувствами. Они дети, и мне их спасать, а всё иное — пустое.

— Ну тогда, может, суп будем варить? — предложил Аким, покосившись на грибы.

Вот зато этому малому на чувства повзрослевших друзей наплевать. Ещё не понимает, какие гормоны могут выплясывать в созревающем организме.

— Нет, и суп пока варить не будем, — качнул я головой. — Разводить огонь тоже рискованно. Придётся подождать. Так что сейчас объявляю тихий час. Всем отдыхать. Мартын, — выкрикнул я, чтобы тот услышал. — На тебе охрана. Сиди у входа и поглядывай. Если что, сразу меня буди.

Я собирался спать в шалаше, который соорудили как дополнительное, скорее хозяйственное, помещение под одним из дубов. Залез в него, лёг на мох и закрыл глаза. Спать хотелось неимоверно. Тех трёх часов в лощине было недостаточно. Голова гудела, мысли путались, но вечером намечена вылазка. И в Денисовку идти нужно на свежую голову. Иначе никак.

Дети не спали, тихо перешёптывались, Мартын что-то объяснял Нине, а та нашла «подружку», которой можно излить девичью боль. Странно, но сон не шёл. И… всё равно меня волновала ситуация. Это как наказать ребёнка, причём по делу, но тут же начать его жалеть и объяснять, что к чему.

— Нин, — позвал я.

— Что, Стёпочка? — тут же отозвалась она, повернувшись и ласково улыбнувшись.

Дивизия… твою налево… не поняла, что ли, меня? Всё равно глаза были влюблённые.

— Тётку твою как зовут?

— Глаша, — растерянно моргнула Нина. — А что?

— Да так, ничего, — сонно протянул я и в тот же миг провалился в темноту.

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Косые лучи закатного солнца пробивались сквозь лапник, расчерчивая шалаш золотистыми полосами.

Я резко сел. В шалаше никого. На миг сердце ёкнуло, пропустив удар. Но тут же я почувствовал облегчение, услышав снаружи их голоса.

Я тихо выдохнул и выбрался из шалаша.

Нина сидела на камне, чистила морщинистые сморчки в каску. Мартын возился чуть поодаль, складывал костёр. Судя по всему, нога уже не так болела. Ну дай Бог. Аким носился вокруг них с прутиком и явно изображал из себя часового. Дите!

— О, Стёпа! — Нина увидела меня первой. — А мы устали уже без дела сидеть.

— Ага, — подхватил Аким, важно насупившись. — Фрицы так и не объявились. А то мы бы сверху их сразу постреляли. Мы с Мартыном уже посмотрели, откуда удобно. Если вот там залечь, а они снизу, мы бы их тра-та-та-та — и конец им.

Он ткнул прутом в сторону пригорка, откуда открывался вид на ложбину. Мартын молча кивнул, подтверждая.

Я присел на корточки рядом с ними, осмотрел заготовку под костёр, которую соорудил Мартын. Ветки навалены как попало, щепа разбросана, бересты почти нет. Гореть-то оно будет, конечно, но и дыма будет на всю округу.

— Это ты, конечно, молодец, — усмехнулся я Мартыну. — И это всё пригодится. Но нам нужен такой костёр, чтобы дыма не было.

— Где ты видел костёр без дыма? — обиженно фыркнул Мартын, утирая слезящиеся глаза. — Дрова горят — дым идёт. Тут уж ничего не поделаешь.

— Не спеши, — я палкой безжалостно разворотил его чадящую кучу. — Дым — это пар и несгоревшее топливо. Поделаешь, если знать термодинамику.

Отбросив сырые ветки, я прокопал в земле неглубокий канал строго по ветру — направленное продуваемое поддувало. Над ним крест-накрест, с широкими зазорами, сложил сушняк. В центр пошла береста.

— Чтобы дым сгорал сам в себе, нужен избыток кислорода, — объяснил я. Пламя загудело, жадно втягивая воздух снизу. — Канал работает как кузнечные мехи. Жар сжигает копоть без остатка, огонь выходит прозрачным. А бросишь сырое — температура рухнет, и нас мигом засекут.

— Вот курвина! — восхищённо сказал Аким.

Мартын тут же не сильно, но акцентированно дал ему по губам ладошкой. Я только улыбнулся.

— Тоже в книжках своих прочитал? — как-то завистливо, что ли, спросил Мартын.

Я проигнорировал сей выпад. Щёлкнул зажигалкой и поджёг бересту. Пламя лизнуло щепу, затрещало, и через минуту костёр разгорелся. Я положил сверху ещё несколько сухих веток и подождал. Дым поднимался тонкий, сероватый, и почти сразу рассеивался в вечернем воздухе.

Нина подставила котелок на рогульку, Аким притих, глядя на огонь. Мартын долго молчал, потом нехотя буркнул:

— И правда, мало дыма.

Я усмехнулся:

— Ну, теперь и ты будешь знать, как делать.

— Угу, и даже книжек читать не пришлось, — буркнул в ответ Мартын.

Нина засмеялась тихо, и в этом смехе было что-то такое тёплое, от чего на душе стало теплее.

Уже на закате мы сидели плотным кругом. Котелок с похлёбкой стоял в центре, пар клубился над ним, смешиваясь с вечерним холодом. Вкусный, наваристый дух грибного супа разносился по поляне.

Я смотрел на пусть и измученные, но уже оживающие лица ребят и мысленно радовался. Мы ушли достаточно далеко. И даже если немцы пустили по нашему следу овчарок, продраться сквозь проклятый малинник и топь они сегодня не смогли. За долгое время впервые ребята чувствовали себя в безопасности, а я наконец-то смог мысленно перевести дух и хоть немного расслабиться.

Ложек из трофеев у нас было всего две штуки: алюминиевые, немецкие, с клеймом. Они так и лежали у каски с супом, и никто не смел их взять первым.

Ребята переглядывались, взгляды скользили по кругу, задерживаясь на мне. Я молчал, не спешил ничего говорить, и в этой тишине повисло что-то важное.

Мартын скривился, потом вздохнул и нехотя буркнул:

— Ну, начинай уже, командир.

Слово «командир» далось ему нелегко. Он отвёл глаза, сжал губы. И всё же признал наконец моё главенство. И это дорогого стоило.

Я кивнул, взял ложку, зачерпнул обжигающей похлёбки, поднёс ко рту. Вкус мгновенно разлился по языку.

— Вкусно, — сказал я и протянул ложку Акиму: — Налетайте, товарищи бойцы боевого отряда «неуловимые мстители», пока не остыло!

Нина взяла вторую ложку, зачерпнула, поднесла к губам, подставляя ладошку, чтобы ничего не капнуло. Глотнула, прикрыла глаза.

— Ох, хорош суп, — выдохнула она и передала ложку Мартыну.

— А хорошее название! — сказал Аким, глотая слюну и вытягивая шею, когда это его очередь суп хлебать подойдёт.

Я смотрел на них и думал, что, может быть, именно такие минуты и держат людей на плаву. Не подвиги и не битвы, а всего-то общий котелок, горячая похлёбка, тихий вечер в лесу и живые, которые рядом.

Котелок быстро опустел. Мы выскребли остатки, потом Аким собрался было дно вылизывать, за что получил от Нины лёгкий шлепок по затылку. В ответ безобразник только ухмыльнулся, вытирая рот рукавом.

— Теперь мыть, — сказал я, собирая ложки.

Нина вдруг замерла, подняла голову и окинула нас перепуганным, растерянным взглядом:

— А какой сегодня день? — тихо спросила она.

Мартын пожал худыми плечами, Аким шмыгнул носом.

— Я уже и не знаю, — с досадой протянул Мартын. — Сбился со счёту.

— Мы же считали с самого начала, — голос у Нины дрогнул. — Как же так… неужели всё зря?

— Да погоди ты паниковать, — деловито осадил её Аким и, отставив котелок, принялся загибать грязные пальцы. — Когда мы бежать хотели, помнишь? Шестое мая было. А седьмого, в ночь, мы сбежали. А сегодня… выходит…

Он замолчал, растерянно глядя на свои растопыренные ладони.

— Восьмое, — тихо сказал я. — Сегодня восьмое мая.

Нина с шумом выдохнула, словно сбросив с плеч тяжёлый камень.

— Восьмое, — радостно повторила она. — А я боялась, уже больше. Кажется, будто мы тут целую вечность по лесу бродим.

— А завтра, получается, девятое! — весело воскликнул Аким.

И вся троица со странными, заговорщицкими улыбками уставилась на меня.

— Стёпка, ты чего? У тебя же день рождения завтра! — радостно выпалил Аким, едва не подпрыгнув. — В детском доме же, помнишь, как твои пятнадцать праздновали перед самым распределением…

Пятнадцать? А ведь я был уверен, что мне восемнадцать. Да, точно, вот завтра и совершеннолетие. И детина я рослая, если только кормить вовремя. Тогда почему по бумагам я на два года младше?

Память реципиента услужливо подкинула ответ. Это же дядька мой постарался, когда сдавал меня в приют. Соврал про возраст, чтобы меня оформили как малолетку и гарантированно забрали, а освободившаяся жилплощадь досталась ему. Да уж, меняются времена, а люди не очень. Не только москвичей губит квартирный вопрос, оказывается.

В пятнадцать лет из детдома прямиком гнали в ремесленное училище или ФЗО, а останься я по документам старше — дядьке пришлось бы со мной возиться.

— Фух, не пропустили. Шестнадцать лет не каждый день бывает, — весело поддакнула Нина, и в её глазах блеснуло облегчение.

— Ага, как и семнадцать и восемнадцать… — деловито кивнул Аким.

— Ну, раз день рождения, значит, день рождения, — согласился я, выдавив улыбку. — Только мне восемнадцать. Потом расскажу, как так получилось.

Про себя же горько усмехнулся: как же это символично — день рождения и девятого мая. Прямо в День Победы. Только до этой победы ещё долгих три года большой крови. Но где наша не пропадала, может, нашими усилиями в этом прошлом победа наступит куда раньше.

— Будем праздновать? — с надеждой спросил Аким.

— А то! — твёрдо сказал я. — Почему бы и не отпраздновать.

Нина снова одарила меня взглядом, полным обожания, а Мартын отвёл взгляд, вздохнул и покосился в сторону поляны с цветами. Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Ладно, бойцы, давайте спать, — сказал я, поднимаясь. — День был тот ещё. Давайте-ка на боковую.

Аким и Нина полезли в шалаш, а Мартын задержался.

— Ты иди ложись, — сказал я тихо. — Я пока посторожу. Через пару часов разбужу.

Мартын хотел возразить, но сил не было. Он коротко кивнул, отполз в глубину шалаша и через минуту уже дышал ровно и глубоко.

Костёр я аккуратно присыпал сырой землёй, чтобы не дымил. В лагере стало темно и зябко.

Я так просидел несколько часов, прислушиваясь к ночному лесу. Внутренние часы подсказывали, что уже пора.

Я залез в шалаш, осторожно тронул Мартына за плечо. Он мгновенно подорвался.

— Тихо ты, — поспешил я его успокоить.

— Что случилось? — настороженно спросил он спросонья.

— Я ухожу в Денисовку на разведку. Нам нужны одёжка, еда, лекарства. Без этого мы долго не протянем.

— Один? — Мартын сел, вглядываясь в темноту. — Опасно же. Полицаи там, немцы.

— Один, — сказал я. — Ты остаёшься за старшего. Если я не вернусь к утру, как сможешь ходить, уводи их глубже в лес, ищите партизан.

— Понял, — глухо сказал он, а помешкав, добавил: — Но ты лучше вернись.

Я улыбнулся, правда в черноте ночи он мог и не увидеть улыбки, кивнул, взял винтовку и вышел из шалаша. Конечно, вернусь. Ведь мы в ответе за тех… и за этих… Вот сколько в тебе силы быть защитником, за стольких и в ответе.