Глава 5

Лес между Рогачевым и Жлобиным.

8 мая 1942 года.

Мы ускорили шаг и через пару минут вывалились из кустов, тяжело дыша и отирая пот вперемешку с кровью от царапин. Крепкие ребята. Не ноют, идут. Сильное поколение. Но порядок в отряде должен быть.

— Ты теперь два дня на кухне в наряде, — сказал я, обращаясь к Акиму.

— За что? — обиженно удивился он.

— Приказ и порядок передвижения нарушил, — строго пояснил я. — В следующий раз наказание может быть суровее.

— Но…

— Отставить разговоры. Есть такое время, когда нужно полагаться на командира и слушать во всем. Сейчас именно так. Понятно? — строго сказал я, обращаясь ко всем сразу.

Мартын посмотрел на меня исподлобья. Он тяжело дышал, сжимал зубы до скрежета, но терпел боль. Но если бы не это, обязательно высказался.

— Осматриваемся. Дозволяется высказывать свое мнение, — сказал я.

Строго, по-военному. Но это не смогло испортить настроение ребят. Они радовались и место им нравилось. Они ходили по поляне, зачарованно улыбались. Они, наконец, хоть на миг смогли почувствовать себя в безопасности. Чем не еще одна маленькая победа? Моя. Нет, их. Ибо дошли. Не испугались болот по сторонам, малинника, лозняка, таких непролазных чащоб, что если не знаешь, что там поляна, ни в жизни не полезешь.

А место и впрямь такое, что создается впечатление защищенности. Вот только это опасное ощущение, по сути обманчивое. Нет для нас безопасного места. На войне его вовсе не существует. И значит, необходимо установить порядок дежурств, правила, провести инструктажи. Но все же, ушла тяжесть и тревога быть непременно обнаруженными. А потому почему бы и не порадоваться.

Поляна была широкой, просторной и, несмотря на то, что находилась под кронами деревьев, окруженная зарослями, даже светлой. Три могучих дуба, словно три богатыря на известной картине, стояли рядом и своими кронами закрывали почти все пространство. Чуть в стороне был небольшой участок хвойного леса с молодыми соснами.

Дубы были способны даже дым, если не спрятать, но сильно развеять, если костер будет под мощными кронами. Это у меня из прошлой жизни — стремление быть незаметными с воздуха. Уверен, что самолеты тут летают ну очень редко. Линия фронта в сотнях километров отсюда. Да и что им тут делать? Ну только разве что партизан высматривать. Да и уже сутки прошли, даже чуть больше, а ни одного самолета не было. И все же…

Кроме дубов здесь было немало молодняка. И дубы, и молодые сосны, и ясень. Вот и отлично. Из этих гибких стволов получится идеальный каркас для шалаша. Я быстро окинул взглядом окрестности, прикидывая, где безопаснее развести костер, а где начать копать землянку, чтобы в случае дождя нас не затопило.

Ну и главное, что с одной стороны к нам не подобраться, а с другой может быть наш путь к отступлению. Природа позаботилась, огораживая нас лишь с трех сторон непролазным лесом. А потом топи, озерцо, в которое впадал ручей и дальше, после еще отрезка леса, батюшка Днепр. Так что с той стороны к нам не подойдут.

— Так, бойцы, слушай мою команду, — я повернулся к детям. — Нина, Аким, на вас добыча провизии. Спуститесь вон туда, в низину. Там влажно, поищите грибов и ягод. А у самой воды, видите, высокие заросли с коричневыми початками? Это рогоз.

— Да неужто мы не знаем рогоза? — деловито спросила Нина.

— Когда говорит командир, личный состав впитывает информацию молча, — строго сказал я.

— Нашелся тут… — пробурчал Мартын, но так тихо, что я решил сделать вид, что не услышал.

А Нина с такой обидой взглянула на меня, что казалось чуть-чуть и заплачет. Эх, ранимая душа. Но извиняться мне не за что. Не то время, чтобы нянчиться. Пусть привыкают. Зачастую в армии, на войне, сама возможность выжить кроется в дисциплине.

— Так вот, — продолжил я как ни в чем ни бывало: — Ножом накопайте корней рогозы, но не свалитесь в воду. Корни толстые, белые, а если их запечь в золе, на вкус почти как немного мерзлая, но сладкая картошка. Берите каски под урожай. Только грибы берите те, что знаете: а знаете какие?

— Да что тут знать-то? Масленок еще малой вылезет. А так сморчки будут, да и все, — пробурчал Мартын, мол я зря тут распинаюсь, все все знают.

— Так и есть. Ну еще и вешанка может быть, — сказал я.

— Стёпа, и всё же какой ты умный! — неожиданно Аким мне решил польстить. — Как ты знаешь много!

Вот хитрый жук, думает подхалимажем сможет меня задобрить, так я забуду, что он приказ нарушил.

— Да, умный, — шморгая носом сказала Нина и скользнула по мне грустным взглядом.

Мартын ревниво сверкнул глазами, завистливо взглянул на меня и тут же поспешил уткнуться глазами под ноги. Да у нас тут целый любовный треугольник вырисовывается. Этого мне еще не хватало.

— Чтобы мы вообще делали без тебя? — продолжал практиковаться в подхалимаже Аким.

— Если бы Мартын нас не вывел, — ответил я, — ничего бы и не делали. Так бы там, в сарае и сидели.

Мартын с благодарностью взглянул на меня, кажется, даже засмущался. Нина посмотрела на него с благодарностью.

— Ну? Чего стоим, кого ждем? — воскликнул я и вопросительно уставился я на ребят.

Нина с готовностью кивнула, взяла нож и каску, Аким тоже не отставал. Было видно, что несколько отношение ко мне поменялось. Приняли лидера? С ломкой, с обидами, но все же приняли. Ну и правильно. Знали бы эти дети, что забота о них, для меня на данный момент главная миссия. А строгость не злоба и холодность, а желание защитить.

— Ну, а мы с тобой займемся жильем, — я посмотрел на Мартына. — До заката нужно успеть сделать крышу над головой.

Мартын как-то сразу подобрался и даже повеселел. Видимо, парня больше всего угнетало то, что он оказался обузой и остался не у дел.

— Лежа и сидя, не напрягая ногу, будешь копать землю, — сказал я. — Больше ты нам ничем и не поможешь. И на больную ногу не опирайся!

После взял немецкую саперку, которую Мартын снял с одного из убитых вместе с его ремнем.

— Держи! — торжественным тоном сказал я, протягивая лопату.

Сперва я выбрал место на небольшом склоне, под кроной одного из дубов. Так, чтобы если дождь приключится, то вода будет стекать дальше. Еще и канавками вокруг обкопаем, так вообще любая вода обойдет стороной. Решил строить полуземлянку-шалаш и в общем-то знал что делать.

Мартын сидел на земле, вытянув больную ногу, и с остервенением вгрызался саперкой в плотный грунт, выкапывая прямоугольную яму глубиной по колено. Выбранную землю он кидал по краям, создавая бруствер для защиты от ветра. Я же подпиливал ножом небольшое деревце. Не работа, а дурнина. Топором бы… Мда, еще б о бензопиле вспомнил.

— Да ну нет! — вдруг яростно с досадой взревел Мартын.

Первая мысль мелькнула, что он побеспокоил ногу. Но нет. Мартын отрыл массивный корень. Получается, что дальше копать здесь не было смысла. Корневая система дуба мощная, нам попросту нечем ее перерубить. Да еще и попробуй дубовые корни порубать! Эх, а так заманчиво было жить под кроной могучего дерева.

Мартын, скрипя зубами от боли, вновь попытался вгрызться саперкой в грунт. Так сложно ему далось решение начать заново. Но это и понятно, столько труда и все зря.

— Будем строиться в стороне от могучих дубов, — указал я взглядом на выбранное место, — ближе к молодым соснам. Земля там песчанная, податливая. Да и вода в случае дождя будет скатываться вниз, а мы еще и канавку водоотводную прокопаем.

Строили классическую полуземлянку-шалаш — яма, перекрытая двускатной крышей. Для четверых в самый раз.

Мартын заметно вымотался, руки истер до кровавых мозолей, но корчась от боли продолжал копать уже на новом месте.

— Бросай, — велел я, подошел и забрал у него лопатку. — Хватит с тебя, так только ногу доконаешь. У нас разделение труда. Садись вот тут, лучше, на сухое. Бери нож.

Я притащил ему охапку тонких еловых веток и вывороченных из-под мха еловых корней.

— Очищай ветки от сучков, а из корней плети узлы. Это будут наши веревки. Гвоздей у нас нет.

— А то не понятно, что нет, — сказал он.

Сам я сплюнул на ладони, растер мозоли и вогнал саперку в землю. Работа пошла. Яма нам нужна была просторная — два на два с половиной метра, и глубиной хотя бы по колено, чтобы внутри можно было сидеть, не подпирая головой потолок. Выбранный грунт я методично откидывал по краям, формируя плотный бруствер. Он защитит от сквозняков по низу и даст дополнительную высоту стенам.

Без топора стройка конечно превращалась в каторгу. О том, чтобы рубить живые деревья на каркас, не могло быть и речи. Пришлось брать хитростью.

Скоро, выкопав яму и немного отдохнув, я углубился в лес, выискивая крепкий сухостой. Нашел три мертвые, но еще крепкие сосенки толщиной с руку. Раскачал каждую, наваливаясь всем весом, пока гнилые корни не хрустнули, освобождая стволы. Чтобы разделить их на нужные части, я просовывал ствол между двумя близко растущими деревьями, брал на излом и давил плечом. Сухая древесина ломалась с оглушительным треском.

Я даже насторожился, вдруг кто услышит. Но, к счастью, места тут глухие. А еще мы огорожены деревьями, лозняками и густыми зарослями кустов, ну и конечно малинником. Треск деревьев вряд ли можно услышать, но и устраивать тренировку по стрельбе все же не стоит.

Уже скоро спина гудела так, словно меня били палками. Но дело спорилось.

Над готовой ямой, поперек, я уложил самую толстую жердь — конёк нашей будущей крыши. Края конька надежно легли на земляные брустверы, я дополнительно укрепил их рогульками. Затем мы с подоспевшим Акимом начали укладывать на конёк стропила — более тонкие ветки, спуская их под углом к земле. Мартын передавал нарезанные еловые корни, и я намертво связывал узлы каркаса.

— Теперь лапник, — скомандовал я, вытирая пот со лба.

Теперь я начал обламывать нижние густые ветви огромной старой ели.

Мы укладывали пушистые лапы снизу вверх, внахлест, как черепицу, чтобы капли дождя скатывались по иголкам, не попадая внутрь. Слой получился толстый, почти в ладонь.

— Землю давай, — хрипло бросил я, снова берясь за лопату.

Поверх лапника я начал щедро закидывать крышу выкопанной землей и дерном. Земля придавила ветки, намертво зафиксировала конструкцию и создала идеальную теплоизоляцию. Со стороны наше убежище теперь выглядело как естественный лесной холмик, поросший травой. С воздуха не заметить, да и с десяти шагов пройдешь мимо.

«Ну, чисто дом хоббитов», — весело подумал я, окинув оценивающим взглядом нашу работу.

А после спрыгнул внутрь полуземлянки. Места здесь хватало. Да, темно, тесновато, зато ни ветер не продует, ни дождь не зальет. А еще уютно пахнет хвоей и сырой землей.

— Откуда ты вообще знаешь, как это строить? — спросил Мартын, утирая пот грязным рукавом. Он смотрел на меня уже без былой враждебности, скорее с уважением.

— Да как-то само в голову пришло, — пожал я плечами и, подумав, добавил: — В книжках читал.

— Ну да, ну да, — усмехнулся Мартын и с улыбкой добавил: — Ты ж у нас зубрила. Но зря я конечно на тебя наговаривал да шутил. Знал бы, что в твоих книжках столько знаний, сидел бы рядом и тоже читал.

— Успеешь еще, — улыбнулся я. — Это дело наживное. Ты вон, Нине бы лучше цветов нарвал и подарил. Там, под большой сосной ландыши растут. Если не распустились, то подснежники… Акима можешь попросить, чтобы нарвал, дабы лишний раз ногу не тревожить.

— С чего это вдруг мне ей цветы дарить? — вмиг нахмурился Мартын, но зардевшиеся щеки его вмиг выдали.

Я посмотрел в сторону. К нам как раз приближалась Нина, неся в каске рогоз. Она по-хозяйски окинула взглядом дом, и явно оставшись довольной, высыпала добычу и вновь отправилась собирать.

— Ну, я же вижу, что она тебе нравится, — по-доброму улыбнулся я. — Чего теряться? Надо брать все в свои руки. А цветы это прямой знак внимания. Женщины любят решительных.

— Женщины может, и любят, — буркнул Мартын, а после тяжело вздохнул и добавил: — вот только Нинка… Она ж по тебе сохнет.

— Ну, мало ли что она там себе напридумывала, — усмехнулся я. — Нина для меня как сестра, понимаешь?

На самом деле скорее как дочь, но такую бы формулировку Мартын бы вряд ли понял.

Мартын мне ничего не ответил, но мои слова очевидно вселили в него надежду. Так он и сидел, мечтательно улыбаясь каким-то своим мыслям.

Нина с Акимом возвращались еще дважды. В первый раз они притащили в каске прошлогоднюю засохшую клюкву. На чай сгодится. Еще я отошел в сторону, где приметил кислицу.

— Ешьте, — сказал я, протягивая траву.

— Заячью капусту? — возмутился Аким.

— Да. Нам нужно, она сил придаст, — сказал я, а потом нахмурил брови и добавил: — Едим, это приказ.

Да, кислица реально невкусная и кислая. Вот только в ней, как я знал, очень много витамина С. Так что нам нужно. Витамины не помешают и другие. Хотя в лесу пока и ягод нет. Почему не июнь?

Скоро Аким и Нина вновь ушли, а я начал копать уже чуть ли не систему каналов, чтобы точно отвести вероятную воду.

Второй улов ребят оказался хуже. Да, они наковыряли отличных, мясистых корней рогоза, но на дне каски я обнаружил пару строчков, грибов таких, которые очень условно съедобные. Не в наших условиях точно. И дед мне рассказывал, что отродясь люди эти грибы не брали, ну если только не голод.

— Это не годится, — сказал я, отбрасывая ядовитые грибы подальше в кусты. — Аким, а ты у нас не деревенский, как я вижу.

— Не-е-е, — протянул он. — Батя мой работал на чугунке. В Жлобине мы жили.

Ага, понятно, железная дорога. Ну это многое объясняет. Да и возраст у него юный совсем. А еще спутать строчки со сморчками достаточно легко. Но принял к сведению, что за ним грибной «улов» надо тщательно перебирать. Что, в общем-то, я и сделал. Перебрал остальное и велел:

— А это в каску и варим. Только сморчки сперва вымыть хорошенько.

Три ранних масленка и сморчки, самые ранние грибы, — вот и улов наш. Хотя я видел на деревьях грибы-вешанки. Но и не один же день тут живем.

Нина с Акимом решили пойти еще поискать еще грибов для ужина. Похоже, что занятие понравилось. «Тихую охоту» и я в прошлой жизни любил. Но пока недосуг. Иные дела на мне, и не на ком более.

А я решил довести до ума наше жилище и подготовить его к ночевке. Я как раз укладывал на пол внутри слой мягкого мха, когда лесную тишину вдруг разорвал тревожный звук.

Сначала это был истошный, пронзительный девичий визг. Крик Нины, полный неконтролируемого животного ужаса.

А секундой позже по всему лесу, многократно отражаясь от деревьев, разнеслось отчаянное:

— Стёпка! Марты-ы-ы-н! Помогите!! — это уже голосил Аким.

* * *

Интерлюдия

Красный Берег

8 мая 1942 года

Гауптман Фридрих Шёллер вминал в фарфоровое блюдце очередной окурок. Дешевые армейские сигареты «Eckstein» горчили, но никотин хоть немного успокаивал нервы. Блюдце с выцветшей советской вязью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» служило ему пепельницей и надпись уже скрылась под серой горой пепла.

Шёллер сидел над тяжелым эбонитовым телефоном и не решался покрутить ручку индуктора. Суровый нрав жлобинского коменданта, майора Клюге, знали все. Порой гауптману казалось, что лучше лежать под минометным огнем в окопах, чем стоять навытяжку на совещании у этого фанатика.

Впрочем, окопную грязь Шёллер не месил давно. И, наверное, еще не до конца осознавал, что победоносный марш пехоты за стальными клиньями панцерваффе — уже история. Сейчас, пока Гудериан и Паулюс готовятся рвать степи к Сталинграду, перемалывая непродуманные русские атаки под Харьковом, здесь, в белорусских лесах, начиналась совсем иная война. Война на истощение, на нервах, война за каждую неприметную кочку сырой земли.

Шеллер еще раз окинул взглядом свой кабинет. Прилично… Особенно для него, некогда бывшего еще подростком боевиком СА. Того, кто еще в начале тридцатых годов ходил по улицам Берлина и бил всех, кто против НСДАП, нацистов.

А сам Фридрих, не смотри, что имел королевское имя, оставался малообразованным, который с наслаждением смотрел, как горят неугодные книги. При этом и не знал, какие угодные. Только что увлекался боксом, за что его кое как ценили. А так оставался лишь гауптманом, капитаном, без серьезного продвижения по службе.

— Такое красивое здание мог построить только немец, — сам себе говорил часто Шеллер.

Особенно, когда смотрел на острые шпили дома. И не досуг было уточнить… архитектор Шретер был русским. Ну пусть с фамилией немецкой. Зачем? Ведь если начинать усиленно думать, во многих, заложенных Гебельсом, нарративах можно усомниться.

В резную дубовую дверь постучали. Шеллер поставил на пол коньяк, в шуфлятку стола закинул рюмку. Не нужно, чтобы кто-то видел его смакующим французский коньяк.

А в целом быть комендантом Красного Берега, где излечивался офицерский состав вермахта, весьма выгодно. Тут и снабжение по первой статье, и подарки часто довольно весомые, как например, этот хороший французский коньяк.

— Войдите, — сухо бросил гауптман.

В кабинет — бывшую библиотеку роскошной краснокирпичной усадьбы Гатовского, где теперь бок о бок располагались комендатура и офицерский госпиталь, — уверенно шагнул обер-лейтенант Отто фон Берг.

— Вы с докладом? — Шёллер мгновенно подобрался, одернув на груди идеально сидящий китель из фельдграу. Подчиненным не стоит видеть, что командир пребывает в нерешительности.

— Так точно, герр гауптман! — фон Берг четко щелкнул каблуками начищенных сапог в полном соответствии с прусским орднунгом.

— Отчего я не вижу ни грязи на вашем лице, ни хвои на суконных погонах? Вы же ночь провели в лесу, отлавливая бандитов! — Шёллер решил скопировать излюбленную манеру майора Клюге, начиная разговор с резкой выволочки.

— Герр гауптман, я координировал действия групп из штаба, — гладко оправдался обер-лейтенант, инстинктивно поправляя черную кобуру с табельным «Парабеллумом», с Luger P08.

Свой пистолет поправил и Шеллер. У него был уставной Walther P38. Правда еще и русский ТТ, который по мнению коменданта был весьма пробивным и неприхотливым. Но об этом он никому не говорил. Ибо демонстративно требовал Устава.

Комендант Красного Берега молчал. Он отвечал здесь за многое: за охрану госпиталя и за расположенный в соседнем флигеле детский накопитель — донорский пункт, где у истощенных русских детей выкачивали кровь для офицеров вермахта. Но вот солдат в подчинении мало.

Шёллер сверлил фон Берга тяжелым, немигающим взглядом, заставляя того теряться в догадках. Не выдержав этой паузы, обер-лейтенант начал доклад:

— Две сводные группы из проводников вспомогательной полиции и взвода тыловой охраны углубились в лес. Искали малолетних бандитов, которые вчера убили часового и скрылись с донорского пункта. Следы обнаружили практически сразу, после чего было принято решение приостановить цепь, а вперед послать дозор…

Шеллер пока не видел ничего, что могло бы не соответствовать правилам поисковой операции. Да, сперва цепью нужно идти. Но при обнаружении следов — дозор.

Фон Берг же мучительно мялся, не был четким, как обычно. Как ему объяснить начальству, что тыловые идиоты решили, будто гоняться толпой за оборванцами не пристало, и банально разыграли в кости, кому идти в чащу за обессиленными, изможденными детьми?

И как теперь доложить, что эти двое проигравших в кости солдат найдены в лесу убитыми уже через полчаса, как отправились туда?

— Вы в своем уме⁈ — вдруг взревел гауптман Шёллер, услышав финал доклада. — Вы хотите, чтобы над нами смеялся весь генеральный округ Белорутения⁈ Солдаты, временно прикомандированные к тыловым частям, те, кто завтра должен был пополнить на фронте ряды борцов с жидо-большевизмом, зарезаны какими-то малолетними оборванцами⁈

— Виноват! — выкрикнул обер-лейтенант фон Берг, мгновенно вытянувшись по струнке и звонко щелкнув каблуками.

Шеллер вдруг представил себя в окопах под Ржевом, или у Ленинграда. Его аж передернуло. А ведь за небольшую провинность пошлют в самое горячее место. И прощай французский коньяк и берлинские сосиски. Но появилась мысль…

— Несомненно виноваты, обер-лейтенант! К карте! — рявкнул гауптман, тяжело поднимаясь из-за стола.

Подчиненный в два шага оказался рядом. Шёллер резким движением отдернул суконную занавеску. Взору открылась подробная топографическая карта юго-востока Белоруссии. На ней тесно пестрели булавки — очаги нападений «лесных бандитов», как немцы официально именовали партизан. Красные флажки означали успешные диверсии врагов Германии, черные — места, где засаду удалось отбить или уничтожить нападавших.

Черных было удручающе мало. В глазах рябило от зловещего красного цвета.

— Вот здесь прошлым вечером произошел очередной акт бандитизма, — Шёллер ткнул пальцем в карту. — Приспешники Советов напали прямо на дороге на грузовик «Опель-Блиц», доверху забитый продовольствием. Машину сожгли, эскорт из двух тяжелых мотоциклов уничтожили. Использовали ручные пулеметы и гранаты.

— Это совсем недалеко от того квадрата, где были убиты мои солдаты, — медленно произнес фон Берг.

Обер-лейтенант вдруг отчетливо понял, к чему клонит комендант. Любую локальную неудачу, любую халатность подчиненных сейчас можно и нужно списывать на действия крупного отряда лесных бандитов.

Словно медведи после зимней спячки, с наступлением весеннего тепла партизаны повылазили из лесных чащоб и начали проявлять бешеную активность.

— Так скажите мне, фон Берг, — гауптман понизил голос, впившись в него тяжелым взглядом, — кто именно взорвал троих полицейских из оцепления, ранил двоих солдат и убил еще двоих в лесу? Что делать с тем солдатом, которого убили тут, я решу сам.

Обер-лейтенант моментально принял правила этой игры.

— Это сделали красные бандиты, герр гауптман. Больше некому. И судя по их дерзости, они готовят в нашем квадрате масштабную диверсию.

Шёллер удовлетворенно кивнул, тяжело опустился на стул и выудил из помятой пачки новую сигарету «Eckstein». Глубоко затянувшись терпким дымом, он выпустил под потолок сизое облако.

— Подозрительно высокая активность в нашей зоне ответственности, — задумчиво резюмировал он. — Пишите рапорт. Сделайте вывод, что столкнулись с регулярным отрядом. Тогда у меня появятся веские основания запросить из Жлобина или Бобруйска полноценный охранный батальон.

Комендант сквозь дым посмотрел в глаза подчиненному. Фон Берг едва заметно колебался. Если бы не тот позорный факт, что его подчиненные бросали кости, решая, кому идти в лес за сбежавшими с донорского пункта детьми, обер-лейтенант настаивал бы на правде. Но и версия, что истощенные подростки смогли не просто уйти от погони, но и перебить вооруженных солдат вермахта, была пугающей.

Признать это официально — значило пойти под трибунал.Да нет, разве могут подростки устроить засаду и так качественно, разбираясь в немецких гранатах, устроить взрыв?

— Я вас понял, герр гауптман. Непременно всё подробно распишу. А еще позвольте добавить, простите за вольность… — фон Берг сделал паузу, подбирая слова. — Но среди лесных бандитов есть специалисты-подрывники, знатоки нашего оружия. Что если мы нарвались на осколки группы русских диверсантов, которых недавно сбрасывали на парашютах в район Бобруйска? В сводках сообщали, что ликвидировали не всех.

— А вот это будет даже лучше! — Шёллер искренне обрадовался.

Он с силой вмял докуренную сигарету в пепельную гору и самодовольно усмехнулся.

Идеальная комбинация. Получается, что в случившемся виноват не он, а комендант Бобруйска, упустивший элитных советских диверсантов. Более того, жлобинский комендант, майор Клюге, мертвой хваткой уцепится за этот рапорт, чтобы с наслаждением ткнуть носом своего вечного конкурента — бобруйского оберст-лейтенанта.

— Пишите именно так. Это русские диверсанты. На них можно списать наши… шероховатости, — кивнул гауптман. — Но поиски сбежавших малолеток не прекращать! Пусть это будут уже трупы, но я должен увидеть их своими глазами, прежде чем их сбросят в яму. Разошлите ориентировки полиции по всем ближайшим деревням. Нельзя допустить, чтобы эти оборвыши вышли к местным крестьянам, а те укрыли их у себя. Свободны, обер-лейтенант.

Оставшись один, Шёллер подошел к высокому стрельчатому окну бывшей усадьбы. Легенда о диверсантах складывалась как нельзя лучше. Тем более, что вчерашняя атака на продовольственную колонну действительно выглядела как работа профессионалов.

Тяжелый «Опель-Блиц» подорвался на искусно заложенном фугасе — направленный взрыв в клочья разворотил передний мост и кабину. Сопровождавшие грузовик солдаты на тяжелых мотоциклах «Цюндапп» не успели даже снять с колясочных турелей пулеметы MG-34. Из придорожного кустарника ударили кинжальным огнем, а следом на дорогу полетели гранаты с длинными деревянными рукоятками. Чистая, жестокая работа. Не то что нелепая ночная резня в лесу, устроенная истощенными подростками.

Гауптман смотрел сквозь стекло на центральный двор усадьбы Гатовского, где теперь располагался госпиталь. Обычно ему нравилось стоять здесь, наблюдая за суетой медперсонала. Среди санитарок было три молоденькие, смешливые немки, и вид их ладных фигурок в серой униформе радовал глаз.

Но сегодня картина во дворе была иной. К крыльцу соседнего кирпичного флигеля — донорского накопителя — задним бортом подогнали грузовик. Дюжие санитары молча, грубо хватая за руки и за ноги, закидывали в кузов обескровленных, бледных как воск русских детей. После сегодняшнего утреннего забора крови многие из них находились в глубоком обмороке или просто не могли стоять, падая прямо в весеннюю грязь.

Шёллер недовольно поморщился. Буквально на днях в госпиталь привезли сразу два десятка тяжелораненых немецких солдат, да и постоянно переливали свежую, молодую кровь, излечивающимся офицерам. Так что и донорский материал выкачивали ударными темпами.

Гауптман вздохнул. Придется отправлять зондеркоманду прочесывать новые деревни. Этот мелкий «биоматериал» слишком быстро расходуется. Нужно присмотреть еще детей. Но чуть после. Солдат мало, а леса стали неспокойными. Вот выбить лесных бандитов, тогда и нужно озаботится. А пока он решил поговорить с докторами, чтобы те все же сохраняли жизни детям. Пока замены не нашлось.