Глава 9

Жлобинский район.

9 мая 1942 года.

— Быстро гасим костёр, — беззвучно, одними губами скомандовал я. — Всё барахло убираем, следы затереть, бегом в землянку!

Началась безмолвная суета. Нина тут же опрокинула каску с водой прямо в угли. Они яростно зашипели, выпустив густое облако сизого пара.

— Землей! — прошипел я громче.

И тут же лопатой Мартын, морщась от боли, начал яростно закидывать костер землей. Аким бесшумной тенью метался по поляне, сгребая в охапку всё, что могло выдать наше присутствие с воздуха: жестяную кружку, тряпки, остатки перьев. Что-то мы намусорили своими праздниками.

— Закидайте землей место, где разделывали куропатку! — сказал я.

Между тем, перехватил винтовку, одним широким движением сапога смахнул явные следы топтания на влажной земле и метнулся в спасительную тень кустов за большим валуном.

Понятно, что мои следы даже особо глазастый летун не увидит. Но вышло механически.

— Всё, в землянку! — скомандовал я. — Быстро, головы не поднимать!

Дети юркнули в укрытие. Сверху, с воздуха, их теперь было не разглядеть. Покатая крыша из густого елового лапника, мха и пластов дёрна надёжно сливалась с ландшафтом. Я спрятался в зарослях, пригнулся к земле и поднял глаза в небо.

«Физелер-Шторх» вынырнул из-за деревьев. Пузатый, с высоко задранным крылом и неубирающимися колёсами — тихоходная этажерка, которую в вермахте использовали для разведки и связи. Он прошёл над самыми верхушками сосен, так низко, что я разглядел кресты на фюзеляже и чёрные балкенкройцы на крыльях.

— Суки… — прошипел я.

Вот и откуда у меня такая ненависть? Видимо, она у людей, которые на правильной стороне истории уже заложена в код ДНК. И сейчас я был готов без раздумий выстрелить и усадить на землю этого доисторического «птеродактиля». Вот только тут еще попасть нужно. Шторх летел в метрах трехстах на нами, а может и ниже, попасть в такую мишень не просто. А попасть так, чтобы с гарантией усадить, еще сложнее.

Но мозгами понимал, что это неблагоразумно. Мы будем моментально обнаружены и после сбития самолета нас уже не отпустят. Здесь дабы нас найти, уже наверняка привлекут достаточно сил.

Смертоносная птица пролетела над нами низко. Самолёт прошёл дальше, а потом тяжело накренился и начал кружить. Он делал широкий круг за кругом над лесным массивом, постепенно снижаясь и сужая радиус. Пилот явно высматривал что-то внизу.

Я напряженно следил за ним. Он явно что-то, или, вернее, кого-то искал в этом квадрате.

«Неужели по нашу душу?» — промелькнула мысль.

Нет. Логика подсказывала иное. Ради поимки четырёх истощённых беглых детей немцы ни за что не стали бы поднимать в воздух разведчика и рисковать пилотами. Слишком дорогое удовольствие для такой мелкой дичи. Значит, здесь происходит что-то куда более масштабное. Впрочем, мы же убили двух немцев в лесу. Но все равно… не рационально, да и поиски были в стороне.

Значит, ищут партизан.

Если немцы стягивают в этот квадрат авиацию, пусть даже разведывательную, значит, лесные отряды где-то совсем близко. Куда ближе, чем я смел надеяться. И тогда нужен контакт.

Разрозненные фрагменты мозаики в моей голове вдруг щёлкнули и сложились в ясную картину. Теперь всё окончательно сходилось. Тот дедок с тяжёлыми мешками, свернувший на глухую лесную тропу, — наверняка связной или партизанский снабженец. Слухи по деревням о нападении на немецкую штабную машину. И вот теперь этот разведчик, который кружит над кронами, высматривая что-то в лесу.

Всё сходилось.

Партизаны здесь. Где-то рядом, в этом лесу. Может, скрываются в пяти-шести километров за топью, а может, и того ближе.

Разведчик заложил последний широкий вираж, неохотно развернулся и, покачивая крыльями, ушёл на запад, растворяясь в небе. Я напряжённо проводил его взглядом, пока силуэт не исчез за деревьями, и только тогда шумно выдохнул.

— Ушел? — спросил Мартын, который высунул голову из землянки, как только гул работающего двигателя самолета перестал быть слышным.

— Да, — я медленно кивнул. — Но еще сиди.

Теперь я четко понял, что нужно делать. Искать партизанскую базу. Но уже не вслепую, прочёсывая бурелом наугад. У нас появилась реальная зацепка, четкий ориентир и вектор движения. Немцы сами подсказали нам направление. Но сначала затаиться и отсидеться. Разведчик может запросто вернуться или, что ещё хуже, по его наводке могут прислать отряд.

Я прислушивался еще с полчаса. Лес молчал. Неслышно было гула, шагов или лая собак. Только ветер, шуршащий листвой. Убедившись, что опасность миновала, я пошёл к ребятам.

— Всё чисто, бойцы, — негромко сказал я.

Ребята медленно и нерешительно начали вылезать. Лицо Нины было бледным, в глазах плескался неподдельный ужас.

— Стёпа, они ведь нас ищут, да? — дрожащим голосом спросила она. — Нам нужно уходить. Срочно менять место.

К детям вновь вернулся страх. Не ко всем. Я видел, что Мартын достал вторую винтовку и только ждет, когда я ему скажу: «Пошли убивать немцев». Вот только не скажу. Не с этой подготовкой, не сейчас. Да, тут у нас каждый боец, даже Аким. Но лишь я с опытом, с решимостью. Ведь убить человека не просто, тут нужно быть готовым сделать это, а лучше, когда уже все душевные терзания позади. Не для детей такое. И уже не говорю о том, что стрелять не умеют, прятаться, драться…

— Никуда мы не пойдём! — вдруг взвился Аким, кулаки его сжались от обиды. — Это наш дом! Мы только-только обжились! Хватит бегать! Давайте дадим им бой!

Я улыбнулся снисходительной, но усталой улыбкой, отеческой. Экий Акимка-воин!

— Остынь, боец. Кому бой? — я тяжело вздохнул, глядя на отчаянного мальчишку. — Эскадрилье самолётов? Или роте карателей с автоматами? С чем ты на них пойдёшь, с пращой?

Аким хотел возразить, но я его перебил:

— Их не мы интересуем, — сказал я, глядя на Нину. — Для немцев мы мелочь, а мелочь с воздуха не ищут. Нас скорее полицаи по деревням спрашивают. Не будут верить в то, что мы можем сами в лесу прокормиться и что действуем с умом.

— А кого тогда? — спросил Мартын, считая патроны.

— Партизан, — ответил я. — Самолёт кружил над лесом не просто так. Если сюда стягивают разведку, значит, лесной отряд где-то рядом. Совсем близко.

— И что нам теперь? — тихо спросила Нина.

— То, — тяжело вздохнул я. — Уходить придётся. Потому что если здесь начнут прочёсывать лес, нас найдут. Это вопрос времени. А если мы сами выйдем на партизан, у нас появится шанс. Мы одни выживать можем, но только некоторое время и без того, чтобы воевать дальше. Вы же хотите, чтобы мы других детей освободили?

— Хотим, — подхватила мою мотивационную речь Нина.

Я посмотрел на Акима. Он насупился, на лице отразилась горькая обида, а в уголках глаз блеснули слёзы. Мартын помрачнел, нахмурился и теперь нервно теребил край рубахи. Да и Нина уставилась вперед себя, но стеклянным, бессознательным взглядом. Так что так себе, выходит, мотивационная речь.

Я понимал их чувства. Ребята только начали привыкать, что можно не дрожать от каждого шороха. Только расслабились, поверили, что здесь их никто не найдёт. И вот опять собирайся, уходи, бросай насиженное место. В лес, в опасность, в неизвестность. Но выбора у нас похоже нет.

— Ну чего раскисли, не век же нам здесь сидеть, — подбадривая, сказал я. — Но уходить мы не будем сейчас. Сначала надо понять, куда идти.

Мартын задумчиво кивнул. Нина перекрестилась, потом словно испугалась, что за это заругают… И вновь перекрестилась, видимо, на всякий случай.

— На войне неверующих не бывает. Если хочешь молиться, если тебе легче так, то молись, — сказал я, глядя на смущение Нины.

Аким беззвучно ронял крупные слезы, зло утирая их рукавом.

— Ненавижу их, убью, — сквозь слезы, говорил он.

Пусть поплачет. Хуже, когда эмоции внутри и не выплескиваются. Эх! Сколько же работы для детского психолога с этими волчатами. Укусить хотят, а зубы еще не заточены.

Но я уже мысленно готовился к ночному марш-броску. Туда, где наши. Но ребятам об этом говорить сразу не стал, хватит им и без того волнений.

Остаток дня прошел в напряженном ожидании. Я отправился спать первым. Быстро провалился в тяжёлый, тревожный сон, а разбудил меня Мартын уже на закате.

— Стёпа, вставай, — тихо сказал он. — Уже. Ты просил разбудить.

Что-то я… Сон вроде бы тревожный, а все равно спал бы и спал.

В землянке было темно, только щель у входа ещё ловила багровый свет заходящего солнца. Нина и Аким сидели в углу, тихо шептались. Видимо, ребят так напугал разведчик, что они лишний раз старались не высовываться. Мартын сидел на корточках у стены и смотрел на меня серьёзно, без обычной своей хмурой усмешки.

Я указал ему взглядом на выход — мол, выйдем на пару слов. Он едва заметно кивнул, поднялся и вышел. Я следом за ним. Отвёл его подальше, в тень старой сосны, чтобы младшие не слышали. Не хотел зря заставлять их нервничать и тревожиться раньше времени.

— Слушай внимательно, — сказал я, серьезно глядя на него. — Я ухожу в ту сторону, где кружил самолёт. Я думаю, там партизаны. Надо с ними связаться, это наш шанс.

— Опять один? — спросил Мартын. Он не удивился, только в голосе прозвучала глухая, тяжёлая тревога.

— Один, — кивнул я. — Сначала разведка. И если уверюсь, что дорога чистая, вернусь за вами. А вместе опасно. Ты остаёшься за старшего. Я не знаю, сколько меня не будет. Может, час, может, всю ночь. Ждите до вечера, если не вернусь — собирайтесь и уходите на рассвете. Двигайтесь на восток, в сторону Гомеля. Держитесь лесов, на дороги не высовывайтесь, к людям без надобности не показывайтесь. По крайней мере, в этом районе к людям не выходить. А там придумаете чего, кто вы и откуда. Понял?

— Понял, — глухо сказал Мартын. — Только вернись, Стёпа. И это… прости, если что ни так.

— А ты со мной не прощайся. Говори «до свидания». Я вернусь. И слушайте лес. Меньше говорите, больше слушайте. Если что подозрительное, уходите. Зазря не стрелять, могу и я возвращаться. Пусть паролём будет…

— Куропатка, — сказал Мартын. — Вкусная была.

— Пусть куропатка. И если я скажу паролем иное слово, то сразу бежать, значит опасность. Но вот ещё, — я вытянул из кармана оккупационные марки и отдал половину. — На всякий случай держи при себе. Всякое может случиться, вдруг пригодится.

Мартын нехотя взял их, настороженно покрутил в руках бумажки с витиеватыми орлами и свастиками, с мутными готическими надписями. Имперский орел, держащий в лапах дубовый венок со свастикой, был на каждой купюре.

— Тьфу! — плюнул он на одну из купюр. Потом скривился, но все же сунул их в карман, будто гадюку.

— Ладно, — сказал он, а подумав снова повторил: — Только вернись.

— Не раскисать и не падать духом, боец, — усмехнулся я и похлопал его по плечу. — Война завтра не закончится. Еще придется повоевать и тебе. Но знай, и всем говори, что враг точно будет разбит и победа будет за нами. Начнем гнать врага от Сталинграда, но только в следующем году.

— Да хоть бы когда, но чтобы победить, — пробурчал парень.

А после я кивнул на прощание, поправил винтовку и двинулся в путь.

Лес встретил меня сумерками и тишиной. Дабы не терять время, рванул напрямик, через малинник, который, как мне сейчас кажется, все же больше ежевичник. Колючие ветки снова хлестали по лицу, рвали рубаху, царапали и без того исцарапанные руки, но сейчас меня это не волновало. Главное найти партизан.

Через часа два я выбрался на сухую гриву. Лес здесь был реже, сосны стояли поодаль, и в сером вечернем свете я заметил следы. Примятую траву, сломанные ветки, вмятины в земле от сапог. Кто-то проходил здесь недавно — может, час назад, может, два. Следов было много. Но вот только эти следы могли принадлежать как своим, так и врагу.

Я двинулся по ним. Медленно, внимательно, стараясь не сбиться с тропы. Следы петляли, то ныряли в низины, то взбирались на пригорки. Я шёл, не сбавляя шага, но и не торопясь. Нельзя терять бдительность, особенно если иду по следу немцев. Держался кустов, слушал лес, принюхивался, обращался к чуйке, которая у многих военных развита, и я не исключение.

Время тянулось медленно, но тревожность нарастала. Казалось, прошло несколько часов, пока я не понял — следы свежие. Совсем свежие. Те, кто прошёл здесь. Много людей. И еще…

Я внимательно их изучил. В основном следы глубокие. Скорее шли тяжелые, с оружием, по выкладке.

Я осторожно двинулся вперед, прислушиваясь к каждому звуку пуще прежнего, напрягая органы и слуха, и обоняния.

Выстрелы услышал не сразу. Сначала показалось, ветер шумит в вершинах. Я замер, прислушался. Нет. Вот — сухой, короткий хлопок. Потом второй. Потом автоматная очередь, длинная, рваная. Потом взрыв — граната, глухая, тяжёлая.

Бой шёл где-то впереди. И если учитывать, что ветер, хотя в лесу это понятие очень условно, но все же, ветер был не с той стороны. Значит бой достаточно близко.

Я побежал сломя голову и не разбирая дороги. Ветки хрустели, шишки доставляли неудобство, утопая в мягком мхе. А еще корни так и норовили подвернуть ногу, но сапоги держали крепко и я быстро подстраивался. Я бежал на звук стрельбы, на вспышки выстрелов, которые уже мелькали между стволами впереди, озаряя темноту ночи.

Через несколько минут я сбавил шаг. Перешёл на крадущийся, пружинистый шаг, пригнулся, сливаясь с тенями. Рядом, в кустах, хрустнуло. Я замер, вскинул винтовку.

Свои? Чужие?

Из темноты выступила фигура. Немец в каске, с автоматом на груди. Он крался по тропе, не видя меня. Он двигался осторожно, держа оружие на изготовку, готовый выстрелить в любую секунду. За ним, в глубине леса, слышались чужие голоса и лязг оружия. Их было немало.

Я ждал, затаившись. Немец прошёл мимо, в двух шагах. Потом ещё один, следом третий. Они торопились, их внимание было приковано к поляне, где отстреливались остатки группы.

Меня они не видели. Да и я смотрел на этих… из кустов. Но кто это был?

Это точно была не обычная пехота и не тыловики из охранных батальонов. Враги скользили меж древесных стволов бесшумно, как хищные тени.

Поверх серых мундиров на них были накинуты камуфлированные плащ-палатки с угловатым, «оскольчатым» рисунком, который размывал силуэты на фоне весеннего подлеска. Вместо тяжелых стальных касок — удобные суконные горные кепи с короткими козырьками. На ногах не привычные широкие маршевые сапоги, а короткие шнурованные ботинки с брезентовыми гетрами. Их подошвы были густо подбиты металлическими шипами, намертво цепляющимися за скользкий лесной грунт, не давая ноге оступиться.

Егеря. Специальные охотничьи команды — ягдкоманды, натасканные на антипартизанскую войну. Но я думал, что таких спецов не посылают все же против партизан. Для большого отряда народных мстителей, егерей мало.

Двигались они невероятно грамотно, плотно, текуче перетекая от укрытия к укрытию и прикрывая друг друга. Ни единого лишнего звука, ни лязга металла — все пряжки, котелки и ремни были тщательно перетянуты или обмотаны тканью.

— Тра-та-та! — доносились рядом автоматные очереди.

Видимо, выдвинутые вперед разведчики вышли на тех, кого они ищут, завязали бой. А основная группа немцев подходила.

Оружие они держали наизготовку, хищно прижав к плечу: укороченные карабины и автоматы МП-40. Гранаты-«колотушки» были заткнуты за поясные ремни деревянными рукоятями вниз, чтобы выхватить и бросить в долю секунды. Лица солдат, затененные козырьками кепи, были жесткими, худыми, у некоторых скулы мазнули сажей для маскировки.

Я выждал, пока последний из цепочки не поравнялся со мной. Шагнул из-за ствола, зажал ему рот рукой и рубанул ножом по горлу. Немец дёрнулся, захрипел и осел на колени. Я опустил тело на землю, бесшумно перешагнул через него и поднял винтовку.

Впереди, в просветах между деревьями, мелькали тени. Немцы уже поднялись в полный рост, готовясь к последнему рывку. Их было много. Слишком много для меня. Но было одно преимущество. Меня в тылу они не ждали.

Промелькнула предательская мысль о том, что… Нет, я должен помочь. Да и после такой помощи сразу же вольюсь в партизанский отряд и не нужно будет доказывать ни свою верность Родине, ни свою решимость, в какой-то степени, компетенции.

Я прицелился в ближайшего.

— Бах! — прозвучал выстрел.

В плечо сильно лягнуло, но я, сжав зубы, будучи уже морально готовый к сильной отдаче, устоял.

— Бах! — второй выстрел от меня.

Потом бросил гранату в кучу, где их было больше всего. Взрыв рванул лесную тишину, смешавшись с криками и немецкими ругательствами.

Мой бой начался. И враг, стоящий спиной ко мне, явно не ожидал, что их будут убивать с тыла.