Глава 10

Жлобинский район.

10 мая 1942 года.

Старший лейтенант госбезопасности Резников упорно вел остатки своей группы к Рогачёву. Непростые места. Много болот, много, казалось, что непролазного леса. Но группа была подготовлена, уже четвертый раз она, почти в таком же составе, перебрасывалась за линию фронта и выполняла задачи.

И сейчас был шанс выполнить, пусть ценой многих погибших. Но документы должны были быть доставлены в Москву.

Сосновые боры здесь, в междуречье Днепра и Друти, перемежались с густым, почти непролазным ельником и сырыми, поросшими папоротником низинами. Сапоги вязли во влажном мху, но темп сбавлять было нельзя. Там, недалеко от города Рогачева, в раскинувшейся на крутом берегу Днепра деревне Лучин, оставался один из глубоко законспирированных агентов. Только через него можно было выйти на прямой контакт с партизанским отрядом «Мстители», бесшумно действовавшим на огромной территории Жлобинского и Рогачёвского районов.

Без помощи партизанов шансы доставить документы в 4-е диверсионное управление НКВД было ничтожны.

— Подтянись! — хрипло скомандовал Резников, перехватывая поудобнее тяжелый автомат ППШ, и первым перешел на легкий, пружинящий бег.

Круживший сегодня на рассвете над самыми верхушками сосен немецкий самолет-разведчик — пузатый, тихоходный «Физелер-Шторх» — не оставлял никаких сомнений: бобруйские тыловые подразделения вермахта плотно сели группе на хвост.

И, что хуже всего, у старшего лейтенанта госбезопасности складывалось стойкое, леденящее душу впечатление, что в погоню за ними бросили не обычных тыловиков-обозников. Судя по грамотным обхватам и скорости преследования, в лесу каким-то образом оказались егеря — элитные, натасканные на лесной бой охотники, с которыми Резникову уже приходилось сталкиваться лицом к лицу в своей крайней операции в глубоком тылу противника.

На бегу Резников слушал лес. Запахи прелой хвои, влажной коры и цветущей крушины били в нос. Белорусские леса он знал неплохо, чувствовал их ритм. В школе ОСНАЗа в Витебске, а потом и когда она была временно переведена в Гомель, Николай Иванович Резников преподавал.

Он и учил выживать там, где не выживет зверь, замечать сломанную ветку за сотню метров и спать в снегу. Было бы иначе — после прошлых забросок в тыл врага от старшего лейтенанта госбезопасности не осталось бы даже строчки в архиве.

Внезапно Резников резко остановился и вскинул сжатый кулак вверх — сигнал «Внимание, замри!».

Оставшиеся бойцы — а это были всего-то пять человек, измотанные сутками непрерывного ухода от погони — тут же бесшумно, словно тени, рассыпались по позициям. Их некогда зеленая форма и пятнистые маскхалаты «амеба» давно превратились в сплошной комок серо-коричневой грязи. И она предоставляла дополнительные возможности для маскировки, но отягощала одежду.

Один из уцелевших разведчиков, жилистый ефрейтор Гусев, мгновенно присел на колено. Он плавно водил из стороны в сторону вороненым стволом трофейного немецкого пистолета-пулемета МР-40, контролируя левый фланг.

Справа, бесшумно скользнув за поваленный, густо поросший мхом ствол березы, укрылся еще один боец. Это была Лиза, или как другие звали, Лиса, — снайпер группы, по совместительству второй радист. Уже первый, после того, как группа потеряла больше половины бойцов. Но если бы еще была работающая рация. Радиостанция «Север» была потеряна во время предыдущего боя под Бобруйском. Другой не было.

Ее фигуру надежно скрадывал мешковатый пятнистый маскхалат «амёба», разбивающий силуэт на фоне лесной зелени. Из-под глубоко надвинутого капюшона, дополнительно перехваченного темным платком, выбивались жесткие, черные как вороново крыло пряди. Лицо, перечеркнутое полосами камуфляжной сажи, казалось застывшей маской, на которой выделялись только глаза — темно-карие, почти угольно-черные.

В них не было ни паники, ни суеты. Это был тяжелый, цепкий и абсолютно сосредоточенный взгляд хищника, хладнокровно сканирующего чащу, подмечающего каждую дрогнувшую ветку. И никто не знал, что на самом деле внутри девушки, да, девушки, а не бойца, бушевали эмоции и страхи. Но она умела взять себя в руки.

Верная снайперская трёхлинейка — безотказная мосинка с компактным прицелом ПЕ — сейчас покоилась за спиной, плотно обмотанная тряпичными лентами для маскировки, а тонкие, исцарапанные ветками пальцы с побелевшими костяшками намертво сжимали рукоять пистолета-пулемета Дегтярева — в густом подлеске он был куда надежнее длинного ствола. Лисе была предоставлена самозарядная винтовка Токарева, но она предпочитала безотказную трехлинейку.

Под этой суровой, пропахшей порохом и болотом экипировкой скрывалась совсем еще юная девчонка. В мирное время ей бы бегать на танцы в легком ситцевом платье, крутить любовь под хриплый патефон да сопереживать героям книжных романов. А она здесь. В сырой грязи, заброшенная в глубокий вражеский тыл, каждую секунду готовая поймать пулю из этих безмятежно-зеленых зарослей… или убить самой.

Но война нынче такая — безжалостная, лишающая возраста и пола. Взять хотя бы Лизу, Елизавету Максимовну Сабурову. До войны — гордость Осоавиахима, сдавшая нормативы на «Ворошиловского стрелка», спортсменка. Снайперскую школу она прошла при обороне Москвы. На вид — совсем девчонка, тонкая, как тростинка. И хотя ей уже перевалило за двадцать, и в мирной жизни она была бы чьей-то счастливой невестой, здесь она была безжалостным охотником.

Резников поначалу категорически отказывался брать её в свой диверсионный отряд. Бабам в глубоком тылу не место, считал он. Но особисты в штабе выложили на стол козыри, крыть которые было нечем: Лиса была не просто снайпером, бьющим белку в глаз. Она в совершенстве владела немецким языком. И, что еще важнее, была местной, белоруской.

Девушка могла виртуозно мимикрировать под деревенскую жительницу, сходу переходя на местный говор — ту самую тягучую «трасянку», где густо, как в котле, перемешались русские, белорусские, украинские и польские слова.

В самом центре короткого построения тяжело дышал лейтенант Глухов — тот самый раненый. Гимнастерка на его правом плече под маскхалатом потемнела и задубела от запекшейся крови. В здоровой левой руке он упрямо, до побелевших костяшек, сжимал тяжелый, с круглым барабанным магазином, пистолет-пулемет Дегтярева — ППД.

Старший лейтенант скользнул по нему взглядом и мысленно поморщился: стрелять из пятикилограммового автомата одной левой рукой — это только кусты стричь да врага на испуг брать. Отдача вырвет оружие из ослабевших пальцев после первой же короткой очереди. Но забирать ствол у лейтенанта было нельзя — морально сломается.

— Твою же бога душу мать… — тихо, одними бескровными губами выругался Резников, медленно опуская поднятую руку.

Причиной внезапной остановки и бешено скачущего пульса оказался… лось.

Огромный, матерый сохатый с тяжелой, разлапистой короной рогов замер буквально в пятнадцати шагах от диверсантов. Его массивная горбоносая морда с раздувающимися влажными ноздрями уставилась прямо на людей.

Зверь взирал на незваных гостей с настороженным, первобытным интересом. Как же! Зашли на его земли. Потрепанные, прошедшие через болота и грязь серо-зеленые пятнистые накидки превратили русских разведчиков в идеальных лесных призраков, сливающихся с поросшим мхом валежником. Лось, видимо, таких существ в своих владениях еще не встречал.

Но животный инстинкт не подвел. То ли тянувший низом ветерок донес до зверя едкий, чужацкий запах оружейного масла, пота и человеческой крови, то ли сохатый уловил плотоядный взгляд сержанта Липатова.

Липатов, не евший горячей пищи уже несколько суток, смотрел на огромную тушу расширенными, голодными глазами, инстинктивно облизывая пересохшие губы. Он уже явно представлял себе, как шкварчит на стальных шомполах над раскаленными углями сочное, истекающее жиром мясо здешнего хозяина леса.

Почувствовав исходящую от этих «кустов» смертельную угрозу, лось решил не рисковать шкурой. Фыркнув, он резко развернулся на мощных ногах. Земля глухо дрогнула. Перемахивая через высокие кусты крушины и с пугающим хрустом ломая сухие ветки, огромный зверь тяжелым галопом помчался в чащу.

Грохот от его бега разрывал напряженную лесную тишину, словно артиллерийская канонада. Резников скрипнул зубами: этот шум и треск ветвей немецкие егеря, идущие по их следу, могли услышать за добрую версту.

Старший лейтенант госбезопасности болезненно поморщился, до скрипа стиснув зубы. Столько изматывающих тренировок, столько часов науки ходить след в след, бесшумно, как призраки — и всё насмарку из-за одного… Лося. Он поймал себя на мысли, что с большим удовольствием добыл бы сахатого, отомстил бы зверю за то, что тот… просто отомстил.

Группа, не сбавляя темпа, снова перешла на бег. «Чуйка» командира уже не просто ныла, она ревела дурным голосом. Резников затылком чувствовал: немцы идут по пятам. Идут плотно, уверенно. Каратели взяли след мертвой хваткой, и спасительная темнота их не остановит.

Тяжелая полевая сумка била по бедру. В ней лежало то, ради чего Капитан был готов положить здесь всю группу, оставлять заслоны из собственных бойцов, только бы эти проклятые бумажки легли на стол в Ставке.

Два особо охраняемых эшелона, уже несколько недель стоящие в тупиках Бобруйска. Капитан до сих пор помнил эти плотные листы с хищными орлами на печатях и кроваво-красными штампами «Geheime Kommandosache» — совершенно секретно.

Газ. Причем в новом, кошмарном исполнении. Судя по чертежам, эти тяжелые снаряды с двойной желтой полосой оснащались особыми дистанционными взрывателями. Они не должны были врываться в землю — они должны были рваться над советскими окопами на высоте двадцати метров, как шрапнель, распыляя отраву невидимым аэрозольным дождем. Этому газу было плевать на силу и направление ветра: тяжелое, маслянистое облако стремительно оседало вниз. Оно вело себя как вода, беззвучно втекая в траншеи, просачиваясь в перекрытия блиндажей и клубясь в низинах смертоносным туманом, от которого не спастись на дне окопа.

А самое страшное — документы точно указывали конечную станцию. Груз из Бобруйска ждали подо Ржевом. На этом проклятом выступе, который, как кинжал, всё еще был нацелен в самое сердце Москвы.

Немцы явно готовили новый, решающий рывок к столице. Выдержит ли едва оправившаяся от зимних потерь армия этот химический ад? Вряд ли. Особенно сейчас. Если эшелоны дойдут до Ржева — это будет конец.

— Стой! — коротко, но властно выдохнул старший лейтенант, резко вскидывая кулак.

Группа мгновенно замерла, растворившись в подлеске. Что-то неуловимо изменилось. Бывает так: чутье горит, вопит об опасности, требует немедленных действий, но разум еще не понимает, откуда придет смерть. Это вязкое, липкое чувство накрыло командира прямо сейчас.

— Стоим! — вдруг резко, на одном выдохе скомандовал Резников и мгновенно рухнул на правое колено, вскидывая тяжелый ППШ к плечу.

Что-то в окружающем пейзаже ему категорически не нравилось. Лес казался прежним, но интуиция диверсанта буквально вопила об опасности, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Не было ни хруста, ни лязга металла, ни чужого запаха. Но чуйка горела огнем.

Глаза старшего лейтенанта госбезопасности, привыкшие к полумраку, непроизвольно метнулись чуть правее, вглядываясь в плотную, неподвижную стену молодого ельника…

Глаз диверсанта уловил то, что обычный человек в предрассветных сумерках просто не заметил бы. Там, в тридцати шагах, среди густого папоротника, на долю секунды неестественно качнулась ветка. И тут же сквозь сизый туман тускло блеснула матовая сталь ствола.

— Ложись!! — не своим, сорванным голосом рявкнул Резников и, падая на мокрый мох, нажал на спуск своего ППШ.

Лес мгновенно взорвался. Предрассветная тишина разлетелась вдребезги, разорванная сплошным, оглушающим треском немецких автоматов и винтовок. Свинцовый шквал ударил по группе. Трассеры, словно раскаленные нити, прошивали полумрак, с мерзким визгом рикошетя от древесных стволов и ссекая ветки, которые падали на головы прижавшихся к земле разведчиков.

Егеря. Это были именно они. Матерые, безжалостные убийцы из горнострелковых частей, переброшенные в белорусские леса для охоты на диверсантов. И это было очень подозрительно. Но времени думать глубоко и стратегически не оставалось.

В коротких вспышках выстрелов Резников успел разглядеть силуэты егерей, с которыми уже приходилось встречаться. Короткие горные карабины G33/40, характерные кепи-«бергмютце» с металлическим эдельвейсом на левой стороне, накинутые на плечи непромокаемые плащ-палатки «цельтбан» с оскольчатым камуфляжем. Они шли в лобовую, работали слаженно, как часовой механизм, беря крошечную группу в смертельные клещи.

Справа, где залегла Лиса, земля вдруг вскипела фонтанчиками песка. Немецкий пулеметчик, выкатив на фланг тяжелый MG-34 с ленточным питанием, взял девчонку в вилку. Длинная очередь, выкашивая подлесок, неотвратимо тянулась к её укрытию.

Сержант Липатов увидел это первым. Тот самый нескладный, вечно голодный Липатов, который тайно, до одури, до сердечного спазма был влюблен в Лису. Он ни разу не осмелился сказать ей об этом, лишь украдкой совал ей в карман маскхалата сэкономленный кусок сахара.

— Лиса, прикрываю!! — дико заорал сержант.

Вместо того чтобы вжаться в спасительную ложбину, он вскочил во весь рост. Липатов рванул наперерез пулеметной трассе, вскидывая свой тяжелый пистолет-пулемет, пытаясь подавить пулеметчика.

Он успел выпустить лишь короткую очередь. А потом… Тяжелые маузеровские пули калибра 7.92 миллиметра ударили в него с такой страшной силой, что Липатова отбросило назад. Одна пуля пробила шею, две другие разворотили грудь, прорвав брезент подсумков. Его ППШ вырвался из слабеющих рук, диском-барабаном ударившись о корни сосны.

Сержант рухнул на спину, прямо у ног Лисы.

— Бах! — прозвучал выстрел трехлинейки.

Немецкий пулемет замолчал. Лиза не промахнулась. Но… она бросила быстрый взгляд на лежащего рядом с ней Ваньки Липатова.

Он смотрел в серое предрассветное небо широко открытыми, стремительно стекленеющими глазами, а из пробитого горла толчками хлестала густая черная кровь, заливая блеклую весеннюю траву.

В её глазах на секунду плеснулась невыносимая боль, но нужно работать. Лицо девчонки окаменело, превратившись в маску смерти. Она передернула тугой затвор своей «мосинки», поймала в перекрестие прицела ПУ вспышку второго немецкого пулемета и плавно потянула спуск. Короткий хлопок — и пулемет захлебнулся, стрелок уткнулся лицом в затворную раму.

Но это была лишь крошечная отсрочка. Группу методично уничтожали.

Ефрейтор Гусев, попытавшийся сменить позицию, страшно закричал: разрывная пуля снесла ему половину бедра. Он упал, судорожно зажимая рану руками, поливая лес из МР-40 вслепую, пока оружие не щелкнуло пустым магазином.

Раненый лейтенант Глухов, понимая, что это конец, приподнялся на коленях. Здоровой левой рукой он упер приклад ППД в бедро и нажал на спуск, высаживая весь барабан из 71 патрона в сторону мелькающих между деревьями серых теней. Отдача безжалостно швыряла ствол из стороны в сторону.

— Подходи, суки! Всех не перевешаете! — хрипел он.

Из кустов прямо под ноги лейтенанту вылетела длинная деревянная рукоять немецкой гранаты-«колотушки». M24 Stielhandgranate. Глухов даже не попытался отпрыгнуть — с перебитым плечом он бы не успел. Взрыв поднял столб земли вперемешку с хвоей и обрывками окровавленной формы. Лейтенанта не стало.

Резников вжал голову в плечи. Всё. Конец. В диске его ППШ оставалось от силы десяток патронов. На груди жёг кожу пакет с секретными документами. Старший лейтенант госбезопасности вытащил из-за пояса последнюю гранату Ф-1, разогнул усики чеки. В плен он не сдастся. Пусть подойдут ближе. Только бы подошли поближе, чтобы забрать с собой хотя бы двоих.

Егеря, поняв, что сопротивление русских почти подавлено, поднялись в полный рост для финального броска. Залязгали затворы винтовок, досылая патроны. Сквозь пороховую гарь уже слышались их отрывистые, лающие команды на немецком.

И вдруг…

Стиснутые зубы Резникова разжались. Из-за спин наступающих егерей, из густой лесной чащи на востоке, прозвучал выстрел. Второй… А после…

А после:

— «Ба-бах!» — разорвалась граната, унося жизни немцев. Оставшиеся в панике заорали, забегали, ломая строй.

— Тра-та-та, — затрещал немецкий автомат, но его очередь прошлась по своим же: стрелявший бил со стороны леса, заходя егерям в тыл.

Лиса, не теряя ни секунды, сменила позицию, зашла чуть с фланга и всадила ещё одну пулю в ближайшего немца. Она ориентировалась по чужим выстрелам, но била точно — в кого сама выбирала.

Старший лейтенант госбезопасности разжал стиснутые зубы. Кто-то там, в темноте, бил по егерям, сея панику и смерть. Свои. Помощь пришла с той стороны, откуда он не ждал.

— Еще повоюем, — усмехнулся старший лейтенант госбезопасности.