Глава 11

— Ты моя, — произносит он, и голос сладким ядом бежит по венам.

Я знаю, что это неправда, просто знаю, но очнуться от этого наваждения не могу. Просто не могу, особенно сейчас, когда его ладони на моих скулах. Этот жест — собственнический, властный, и от прикосновения веет отнюдь не нежностью. Силой, жесткостью, холодом, но этот холод, втекая в меня, разогревает тело и сердце так, как не способно никакое другое пламя.

— Мы больше не вместе, — отвечаю я.

Кладу ладони на его запястья, чтобы отстраниться, но отстраниться не получается: Торн не позволяет.

— Мы всегда будем вместе, Лаура. Где бы ты ни была. Где бы ни был я. Твоя жизнь — это моя жизнь. И когда наш ребенок родится, я буду рядом.

Я не успеваю возразить, не успеваю отпрянуть, он наклоняется и целует меня. Так, как целует только он: с силой, яростным, жестким напором, так безумно, так умопомрачительно-сладко, до сбившегося как от порыва ветра во время Ледяной волны дыхания.

Я схожу с ума, теряюсь, падаю.

В его руки, в эти жесткие прикосновения, в этот поцелуй.

Чтобы открыть глаза здесь, в реальности. В Рагране.

По щекам текут слезы, и я уже не пытаюсь их сдерживать. Всхлипываю раз, другой, третий, а потом поворачиваюсь и утыкаюсь лицом в подушку. Я плачу как маленькая девочка, которой это запрещают — тихо, почти без всхлипов, кусая губы. Как будто кто-то может это слышать, на самом деле. Здесь даже Гринни — и той нет, вероятно, заснула где-нибудь в другом месте.

«Ты моя».

«Твоя жизнь — это моя жизнь. И когда наш ребенок родится, я буду рядом».

Должно быть, я окончательно сошла с ума. Или сойду, если буду продолжать в том же духе.

Совершенно не стесняясь (кого тут стесняться-то, кроме себя самой), вытираю слезы руками, убираю волосы за спину и сажусь.

Вспоминаю о том, что произошло вчера, хмурюсь. Отбрасываю одеяло и тут же с визгом накрываюсь обратно. В том, что я голая, сомнений нет. Равно как и в том, что я вчера упала на кровать в полотенце. Полотенца, к слову, поблизости тоже не наблюдается, а это значит, что кто-то должен был меня развернуть и засунуть под одеяло. При мысли об этом я стремительно краснею, потом бледнею, потом опять краснею.

Бен!

У него вообще тормоза есть? Или ему совершенно без разницы, что я говорю?!

На этой мысли я заворачиваюсь в одеяло (тоже непонятно зачем), поднимаюсь и иду в душ. Мне нужно в душ, чтобы что-нибудь не разбить! Потому что позвонить Бену (или даже написать) по-быстрому не получится. А очень хочется! Мне очень хочется сказать ему все, что я думаю вот прямо сейчас!

Ладно, я могу подождать.

По крайней мере, пока не куплю себе новый самый дешевый смартфон.

А после этого…

Я резким рывком распахиваю дверь и замираю на пороге: в ванной парит, зеркало запотело, напротив него стоит Бен.

И он тоже абсолютно голый.

Все мысли вылетают у меня из головы. Впрочем, не уверена, что они там были минуту назад, или сколько там времени прошло, когда я зашла в ванную?

— Доброе утро, — сообщает он.

А я вылетаю из ванной раньше, чем успеваю вдохнуть. В спальне это тоже не получается, у меня перед глазами стоит пар из душевой кабины и рельефные мышцы. И, скажем так, не только рельефные и не только мышцы. Кое-что пониже тоже. Кое-что… таких внушительных размеров. И задница. Задница у него просто потрясающая.

Потрясающе!

Я беременна от Торна, и я рассматриваю задницу Бена.

Думаю о том, какая она потрясающая.

Даже думать не хочу о том, что будет дальше!

— Ты так быстро убежала, что я даже не успел спросить, что ты будешь на завтрак, — сообщает он. К счастью, сейчас у него на бедрах полотенце.

— Ты где ночевал? — уточняю я.

— С Гринни на диване. Полночи отплевывался от шерсти, так что цени.

— Ценить — что? — интересуюсь я.

— То, что я не стал посягать на твою честь. К слову, очень хотелось.

То, что ему хотелось, я даже не сомневаюсь. Особенно учитывая, что это «хотелось» под полотенцем до сих пор выпирает.

— Бен, может тебе еще раз в душ сходить? — спрашиваю, сложив руки на груди. Понимаю, что одеяло ползет вниз, едва успеваю его подхватить, а он откровенно хохочет. Просто ржет, как дрангхатри, парнокопытное, чтоб его!

— Ты всерьез считаешь, что это допустимо?! — Я смотрю ему прямо в глаза. — Вот то, что ты сейчас творишь?

— Учитывая, что я тебя раздел и засунул под теплое одеяло, чтобы ты не простыла — да. Я считаю, что это допустимо. Так что переставай строить из себя женщину из прошлого века, и скажи мне уже, что ты хочешь на завтрак.

— Рогалики, — сообщаю раньше, чем успеваю себя остановить. — И кофе.

— Рогалики с чем?

— С сыром и ломтиками фруктов.

— Ладно, разберемся.

Бен выходит, оставив меня одну, а я глубоко вздыхаю и опускаюсь на кровать. Это больше похоже на помешательство — как вообще такое возможно? Мне снятся сны про Торна, а реагирую я на Бена. Причем реагирую весьма однозначно. Даже под одеяло не надо заглядывать, чтобы понять, что соски стали тугими, и что до безумия хочется к ним прикоснуться. Мне вообще хочется секса.

Просто до одури. Это нормально?

Будь я просто беременна, то есть не от Торна, я могла бы сходить в женскую консультацию и помимо всяких обследований задать этот вопрос, но я не могу. Спрашивать у Бена, нормально ли это… ну нет, к такому жизнь меня не готовила, и я вообще как-то даже не представляю, чем это закончится.

Поэтому иду в душ, на всякий случай захватив с собой одежду, и дверь запираю изнутри. Захожу в душевую кабину, стараясь не думать о сбивающемся дыхании и о том, как бешено колотится сердце. Ну и о сладком возбуждении, растекающемся по телу — тоже.  Быстро принимаю душ, вылетаю из кабинки, одеваюсь и выхожу из спальни.

Бен еще не вернулся, а Гринни самым натуральным образом дрыхнет.

Приоткрывает один глаз, чтобы на меня посмотреть, после чего дергает лапой и закрывает, и даже к еде не бежит, из чего я делаю вывод — покормлена. В случае Гринни, скорее, откормлена, так, что даже шевелиться не хочется. Помимо прочего, она не только откормлена, она еще и выгуляна, это однозначно. Иначе сидела бы сейчас у двери и пищала.

Я глубоко вздыхаю, открываю ноутбук.

Надо выбрать какой-то самый дешевый смартфон, связаться с Лари и обсудить с ней, что делать с теми фото, которые получились, и как мы вообще все это оформим. Я собираюсь открыть почту, но не успеваю: мне выскакивает уведомление, что на мою карту были зачислены средства.

Ровно пять тысяч.

Я смотрю на сумму, не в силах поверить своим глазам. Уведомление очень быстро исчезает, поэтому я иду на сайт. Банковская выписка подтверждает, что сегодня на мою карту были зачислены средства.

Пять тысяч.

Но этого не может быть! Это какая-то ошибка?

Лари что, промахнулась? Ничего себе, промахнулась, да она бы весь смартфон мне оборвала… если бы он работал! Я быстренько устанавливаю версию работы с контактами для ноутбука и набираю ее. Она отвечает не сразу, мне приходится набирать раза три. Когда, наконец, я слышу ее голос, он весьма недовольный:

— Что?

— Что это за сумма, Лари?

— А ты что, недовольна?

Я хмыкаю.

— Нет, я более чем довольна, но мы договаривались о другом.

— Фото получились удачные, — сообщает она. — И я там тебе договор сбросила, на тему, что ты на них вообще не претендуешь, и что я могу делать с ними все, что угодно, равно как и продавать без отчислений тебе.

— Кому ты собралась их продавать?!

— А это уже не твоего ума дело, красавица. Давай, подписывай договор или возвращай деньги. Сделать это нужно сегодня до обеда, так что долго не думай.

— Я хоть посмотреть-то на них смогу?

— Извини, детка. Это в контракт не входит.

Лари отключается, оставив меня в состоянии легкого шока.

Пять тысяч!

Пять.

Тысяч.

Да я о таком даже мечтать не могла! То есть по сравнению с тем уровнем жизни, к которому я привыкла, это нормально, но… но я смогу не работать, пока ношу малыша, и у меня даже будет что-то на первое время после родов, чтобы я могла спокойно найти работу. Я смогу нормальный смартфон себе купить, и… и…

Щелкает замок, Бен проходит в гостиную с пакетами.

Когда замок щелкает второй раз (закрывается дверь), у меня в голове тоже что-то щелкает. Я складываю руки на груди и интересуюсь:

— Сколько ты ей предложил?

Бен ставит пакеты на стол, потом пристально смотрит на меня.

— Что она тебе сказала?

— Она? Мне? Ничего. — На языке горечь, и такая же горечь в сердце. — Просто пять тысяч перевела, вместо одной. Надо было хотя бы две, Бен. А лучше полторы. Тогда я, может быть, даже не задумалась бы. А так — Лаура-дура слегка задумалась, за что ей такое счастье.

У него меняется выражение лица, набл его знает почему, но я отступаю и просто выставляю руки вперед.

— Лучше не подходи, хорошо? — Я показываю ему на раскрытый ноутбук. — Знаешь, что я чувствовала там, вчера, на этих лентах? Я чувствовала себя живой, Бен. Эти несколько минут, когда у меня не было ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Когда я просто парила.

У меня из глаз сами текут слезы, но мне, к этому, наверное, надо уже привыкать. Думаю, дело в беременности, там вроде как гормональный фон меняется, и поэтому я теперь буду реветь по поводу и без повода. Мне плевать. На все плевать. Я возвращаюсь к ноутбуку, не глядя на Бена, даже не оборачиваясь. Просто открываю банковскую программу и делаю обратный перевод, после чего захожу в почту и пишу ответ на письмо Лари с договором: «Все фотографии перешлешь мне».

После чего утыкаюсь лбом в сцепленные руки.

Ну вот да, десять смартфонов мне. И еще один вдогонку, и роды в какой-нибудь частной клинике. Хотя какая разница… рожать я все равно буду там, где Бен скажет. И какая тогда разница? Можно было просто в Ферверне остаться. Слезы на щеках сохнут, но там, в глубине души их не просто море, их, по-моему, океан. Как тот, что разделяет меня с городом моего детства и с мужчиной, которого я любила.

Люблю.

Не знаю.

— Почему с тобой всегда так сложно? — раздается голос из-за спины.

Бен подходит, останавливается рядом.

Я не отвечаю, потому что боюсь наговорить лишнего. Хотя толку-то. Что отвечай, что не отвечай.

— О тебе же совершенно невозможно заботиться. Поэтому я сделал все именно так. Ты бы взяла у меня деньги, Лаура?

Я поднимаю на него взгляд:

— Тебе не приходило в голову, что мне не деньги нужны, Бен? У меня с самого детства было абсолютно все. Я никогда ни в чем не нуждалась, кроме одного-единственного — свободы. Свободы быть собой.

— Тебе надо послушать песню из рок-оперы «Мир без тебя».

— Какое это имеет отношение к делу?

Главную тему из рок-оперы, к слову, тоже постановки Джермана Гроу «Мир без тебя» не слышал только ленивый. Ей уже больше пятнадцати лет, и она стала классикой.

— Не та, которая «Мир без тебя», а та, которая «Свобода быть собой». Но ты права, это к делу отношения не имеет. — Бен отодвигает ногой стул, садится напротив меня и смотрит в глаза. — Итак, Лаура, деньги у меня ты брать не хочешь, а тебе сейчас очень нужно все самое лучшее. То, что у тебя было всегда — именно сейчас. Что будем делать?

Ответа на этот вопрос у меня нет.

— Я найду работу.

— Серьезно? — Бен приподнимает брови.

— Спасибо за фееричную веру в меня.

— Есть вера, а есть реальные факты. Ты беременна. Танцевать тебе нельзя. Тренером тебя не возьмут, потому что у тебя нет даже сертификата, не говоря уже о чем-то большем. Экономистом… ну, сомнительно, учитывая, что через семь-семь с половиной месяцев ты уйдешь в отпуск по уходу за ребенком.

— Я что-нибудь придумаю.

— Правда?

Не знаю, есть ли в его голосе скепсис, но мне хочется верить, что нет. Потому что если он есть…

— А ты правда спал на диване?

Бен хмыкает.

— Хорошенький перевод темы.

— Это не перевод. Я просто прошу тебя, Бен: никогда и ничего не делай за моей спиной. Никогда, пожалуйста. И если есть что-то, что ты уже сделал, скажи мне об этом сейчас. Потому что если я узнаю об этом от кого-то другого, мы с тобой больше не увидимся. Чем бы это мне ни грозило.

— Ладно. — Он поднимает руки вверх. — Я спал с тобой.

Я закатываю глаза.

— Но между нами спала Гринни, и я правда отплевывался от шерсти.

— Это уже больше похоже на правду.

Он указывает на спящую виари.

— Лучше бы я спал на диване, потому что я почти не спал. Она растянулась поперек, и мне досталась совсем маленькая полоска кровати.

— Не дави на жалость. — Я складываю руки на груди. — Ни за что не поверю, что ты не подвинешь одну маленькую виари.

Бен наигранно-тяжело вздыхает.

— Гринни спала в ногах.

— Было что-то еще? — Я приподнимаю брови.

— Была ты, — отвечает он, глядя мне в глаза. — И твой запах. Легкий запах шампуня от волос и тонкий аромат твоей кожи.

Его голос становится хриплым и низким, а у меня все волоски на теле встают дыбом. Я чувствую это даже под одеждой, равно как и горящий узор харргалахт.

— Мне стоило невероятных усилий тебя не касаться. Не притронуться к тебе ни разу, Лаура.

Я прижимаю ладони к горящим щекам. Горячо не только щекам, но я не собираюсь этому поддаваться. Последнее, что мне сейчас нужно — это настоящий роман с Беном, пусть даже «ради дела».

— Бен, мы просто друзья, хорошо? — говорю я. — Просто друзья — это значит, что я больше не говорю тебе, что мы никто, а ты больше не лезешь ко мне в постель. Если для тебя это невыполнимо, значит… значит, я проиграла, и мне придется вернуться в Ферверн.

— Просто друзья? — уточняет он севшим еще ниже голосом. Мне кажется, сильнее было уже некуда, но я ошибалась. Всегда есть куда.

 — Друзья. Хорошие знакомые. Называй как хочешь. Суть от этого не меняется. Договорились?

— Договорились, — произносит он резко, а потом поднимается. — Возвращайся в Ферверн.

Мне почему-то становится нечем дышать. По-хорошему — должно быть все равно, а мне так. Почему? Лучше думать об этом, об этом почему, чем о том, что он только что сказал. Нас с ним действительно ничего не связывает, и ничего уже не свяжет.

— Снимай харргалахт, — говорю я.

И запоздало думаю о том, что его харргалахт почему-то лег на мою кожу несоизмеримо мягче. В смысле, меня же даже не лихорадило, не трясло, воду я пила, кажется, но меня не выворачивало наизнанку от жара. Это еще одно «почему», уже совершенно неактуальное, потому что Бен приближается ко мне. Опирается ладонями по обе стороны барной стойки и смотрит мне в глаза.

— Как же мне сейчас хочется тебя придушить, Лаура, — цедит, глядя мне в глаза. — Кто бы знал.

Он отталкивается так резко, что мне кажется, барную стойку сейчас снесет его пламенем. Вместо этого пламенем чуть не сносит меня, когда оно загорается в его глазах и тут же гаснет. Бен выходит за дверь, не забыв напоследок захлопнуть ее с такой силой, что у меня звенит в ушах. Это окончательно будит Гринни: она подскакивает, сонно моргает, пытаясь понять, что только что произошло.

Я подтягиваю к себе ноутбук.

Отодвигаю обратно.

Всплывающим сообщением выпадает письмо от Лари: «Что у тебя там происходит? Я не могу до тебя дозвониться». Мессенджер на ноутбуке и правда беззвучно мигает, кажется, сейчас раскалившись до предела.

— Я убила телефон, — говорю я, нажимая «принять вызов».

— Да срать мне на твой телефон. Ты что, сдурела, от таких денег отказываться?

— Да срать мне на твое мнение, — отвечаю вполне в ее духе. — Это мои фото, и что с ними делать, я буду решать сама.

Лари ругается, на сей раз так, что у меня должны завять уши. Я спокойно пережидаю этот всплеск эмоций, после чего интересуюсь:

— Все сказала?

— Все! Ты хоть в курсе, сколько я на тебя потратила вчера? Ты мне должна!

— Должна я только себе, — говорю я. — И у тебя есть пять тысяч, которые тебе перевели. Этого, думаю, вполне достаточно, чтобы окупить все издержки и моральный ущерб в придачу.

— Слушай, Лаура, — тон у нее становится совсем другой, — давай мы встретимся и нормально поговорим. За эти фото мне предлагают очень много денег… И я могла бы с тобой поделиться гораздо больше, чем пятью тысячами. Скажем, дам еще пять плюсом. Такое тебя устроит? Давай по чашечке кофе?

Мне почему-то становится смешно. Наверное, это подступающая истерика, но губы сами растягиваются в улыбке. Десять тысяч… десять тысяч за десять минут съемки! Да что там на фото такого, чтобы предлагать десять тысяч? Умом я понимаю, что ничего, что это просто предложение Бена — сколько он вообще ей обещал?! Откуда у него такие деньги — кстати, какие такие — двадцать, тридцать, сорок тысяч, чтобы просто спустить их на мои фото? В смысле, откуда у него деньги, я понимаю, но отдать такую сумму, чтобы Лари не использовала их в живой ленте или на своем сайте?!

Чтобы помочь мне — так он сказал.

— Сколько он тебе обещал?

— Давай все-таки при личной встрече…

— Сколько?!

— Сто тысяч.

Хорошо, что я не жевала. Нет, правда.

Сто тысяч. Да для меня это сейчас настолько неподъемная сумма, настолько роскошная… я бы на нее не то что не работать, а жить до родов на самом элитном Зингспридском курорте могла, ни в чем себе не отказывая. Потом еще и осталось бы.

— У меня встречное предложение. Давай вернемся к тому, от чего ушли, — говорю я. — Ты платишь мне тысячу, а в договоре прописываешь возможность использования фотографий для развития своей студии, как мы и договаривались.

— Ты совсем чокнутая?! — Лари орет в трубку. — Сколько ты хочешь? Двадцать? Тридцать? Сорок?! Половину?!

— Тысячу, — говорю я. — И договор с условиями, как мы обсуждали изначально.

Динамики замолкают, потом Лари цедит:

— Вот как знала, что не стоит с тобой связываться.

— Иногда стоит доверять своей интуиции, — сообщаю я. — Если через час у меня на счету не будет тысячи, а на почте договора, будем считать наше соглашение расторгнутым, и я буду ждать фото.

Лари отключилась первой, а я посмотрела на пакет с рогаликами и похлопала по соседнему стулу, приглашая Гринни присоединиться к завтраку.

Тысяча — отличные деньги. Именно то, что мне сейчас надо.

А диктовать мне условия больше не будет никто.

Никто и никогда.