Глава 10

Меня разбудил звонок, телефон надрывался прямо над ухом. Это выдернуло из сна мгновенно, я обнаружила, что сползла с подушки, а телефон валяется рядом с ней. Прежде чем я успела понять, кто мне звонит, на него напала Гринни. Зубы со смачным «клац»! сомкнулись на корпусе, и виари взмыла ввысь.

— Стой! Гринни, стой! — Я подскочила, проснувшись уже окончательно, попыталась поймать летучую хулиганку, но она взмыла еще выше. — Отдай телефон! Ты что?!

Телефон перестал звонить, и в прыжке мне почти удалось схватить мелочь за хвост. Мелочь от испуга разжала зубы, телефон шмякнулся на пол и хрустнул.

— Нет! — вскрикнула я. — Нет, нет, нет!!!

Разумеется, как и все телефоны, упал он дисплеем вниз. Разумеется, сейчас вместо стекла у него была экзотичная сеточка из трещин.

— Гринни! — зарычала я. — Зараза мелкая!

Обидевшись на «заразу», виари рыкнула в ответ и вылетела из спальни. В этот момент телефон зазвонил снова: на дисплее под паутиной разбитого стекла высветилось «Лари Эрро».

— Давай! Давай! Ну давай же! — С пятого раза мне удалось сдвинуть значок вызова, и из динамика донеслось:

— Грк… хрк…

Нет. Ну нет. Только не сейчас, пожалуйста!

— Лари! — Я невольно повысила голос. — Лари, привет! У меня небольшая авария с телефоном, если не получится поговорить, пришли голосовое, пожалуйста.

— … дня, — выдал динамик. — На сегодня, на вечер!

— Что? — переспросила я.

Из трубки донеслось шипение, свист, а следом все-таки прорвались нормальные слова:

— Фотосессия сегодня вечером! В студии «Дэнджерос», но тебе надо будет подъехать часам к четырем, чтобы мы успели с макияжем и образом в целом.

Фух!

— Отлично! Сбрасывай адрес, — сказала я.

— Не опаздывай, будь так добра. А если получится, приезжай еще раньше.

Лари отключилась быстрее, чем я успела ответить, что не привыкла опаздывать. Дисплей погас, потом вспыхнул снова: пришло сообщение. Я ткнула в иконку, но тщетно.

Да чтоб тебя!

Я тыкала в иконку, выключала и включала телефон, потом тыкала снова, пока не заболел палец. Неожиданно дисплей моргнул и поехал, и вместо нужного мне сообщения открылась, разумеется, совершенно ненужная мне соцсеть! Если вспомнить, сколько я там не была, оставайся я все той же Лаурой Хэдфенгер в Хайрмарге, сообщений повыпадало бы море, но сейчас там было всего одно. Взглядом зацепилась за него, и почти перестала дышать — оно оказалось от Сильви.

Учитывая, что в предыдущий раз, когда я пыталась с ней связаться, мой номер она заблокировала, равно как и возможность ей писать в соцсетях, сейчас я открыла его, не раздумывая.

Чтобы увидеть ссылку на пост с фотографией, на которой Торн держал под руку эффектную шатенку.

Первым порывом было закрыть это сообщение, удалить его. Потому что под фотографией стоял ехидный смайлик и подпись: «Надеюсь, ты сейчас чувствуешь то же, что чувствую я». Но разумеется, я так не сделала. Разумеется, я пошла посмотреть на эту шатенку поближе и даже узнала ее.

Известная фервернская модель Солливер Ригхарн.

Тема в соцсетях оказалась весьма злободневной, ее смаковали с самыми провокационными вопросами, стараясь собрать на хайпе как можно больше посещаемости. На десятом таком я не выдержала и просто закрыла ссылку по хэштегам, хотя перед глазами все равно стояли лица Солливер и Торна.

Первым делом я с ноутбука удалила Сильви из своего аккаунта и запретила ей писать себе сообщения. То же самое проделала с ее номером через единый аккаунт. Потом я удалила телефон Торна. А потом открыла сайт службы доставки и заказала себе рогаликов.

Без Бена рогалики почему-то казались не такими вкусными.

Хотя может быть, дело было вовсе не в Бене, а в том самом первом впечатлении: когда все только начинается, оно кажется ярким, невероятным, притягательным и сильным. А на деле оказывается обычной булкой с начинкой.

В тот момент я поняла, что кажется, говорю уже вовсе не о рогаликах, а о булке с начинкой. С ледяной крошкой, с перемороженными ягодами, видимо. 

Чтоб ты импотентом стал, Торн Ландерстерг!

Я пожелала это ему от души. Потом от души пожелала быть счастливым с Солливер, но импотентом все-таки больше. После чего твердо решила, что вспоминать и думать о нем больше не буду вообще. Прошлое должно оставаться в прошлом, а если оно не осталось в прошлом, это уже не прошлое, а какое-то недонастоящее.

Мне же нужно настоящее настоящее, а не вот это вот все. И уж тем более не это недобудущее, которое мне мог дать Торн от ледяной широты своей правительственной души.

Гринни получила свою долю рогаликов (помимо положенного ей корма, который схрумкала с невероятной скоростью), мы прогулялись, а после я поняла, что мне нечем заняться в Рагране. То есть конечно есть чем — смотреть вакансии, но вот такого, помимо прочего, больше нечем. У меня здесь никого нет, кроме Бена и воспоминаний о маме. Даргел и Рин остались в Хайрмарге, и, видимо, не трогали меня, потому что считали, что мне нужно устроиться. Но помимо этого, Даргел и Рин даже не знали, что я беременна.

И не узнают.

Пока я не смогу сказать, что это — ребенок Бена.

Эта мысль оказалась слишком острой, слишком жесткой, но не вызвала ни малейших угрызений совести. Мне совершенно точно не улыбалось стать в Хайрмарге суррогатной матерью, и уж тем более не улыбалось, чтобы потом моего малыша или малышку воспитывала Солливер Ригхарн.

Интересно, Верража тоже она будет воспитывать?

Вот теперь мне захотелось пнуть эту Солливер. Хотя я ее знать не знала (лично), захотелось очень сильно. Я поймала себя на мысли, что снова думаю про… хотя нет, про драконо… я даже не могла подобрать слово, чтобы характеристика оказалась более емкой, а главное — наиболее точной. Так вот, про него я не думала, я думала про Солливер Ригхарн, которая, вероятно, станет следующей невестой во имя реформы.

Ну флаг Ферверна им в задний проход и попутного ветра под крылья.

Я подтянула к себе несчастный телефон и принялась снова мучить дисплей. С десятого раза сообщение все-таки открылось (хотя я уже собиралась идти в школу к Лари и просить с ней связаться как-то еще), и мне высветился адрес студии «Дэнджерос». Я на всякий записала его на магнитную полоску на холодильнике маркером, после чего еще несколько раз потыкала в сообщения.

Они больше не тыкались, и я запустила голосовую запись (это, к счастью, запускалось).

— Бен, привет. Сегодня у меня фотосессия в студии «Дэнджерос» в четыре часа, вероятно, часов до восьми-девяти. Если у тебя получится подъехать и меня встретить после, буду очень рада.

Если честно, ответа я не ждала, особенно сразу, поэтому с головой ушла в поиск вакансий. И только когда подняла эту самую голову на писк таймера варочной панели и глянула на телефон, обнаружила ответ. То есть значок ответа, до которого мне пришлось ломиться, прыгая на одной ноге по спальне и собираясь, между делом. Чтобы в конце концов услышать голос Бена:

— Сегодня я занят.

Я уже настолько устала ото всех мужчин со «сложными характерами», что на ответ Бена просто пожимаю плечами и начинаю собираться. Лари просила приехать пораньше, а если верить карте-навигатору (которой я не сумею воспользоваться, потому что не намерена тащить с собой ноутбук, а телефон вообще ни на что не реагирует) студия «Дэнджерос» находится в центре, в одной из этих стильных высоток.

Налет наложил немалый отпечаток на архитектуру Раграна, именно поэтому они такой формы — со сглаженными углами. На месте этих сглаженных углов когда-то были квартиры, этажи и офисы. Честно говоря, не представляю, каково это все знать и жить там, но выхода особого нет. Сравнять с землей и отстроить заново гораздо сложнее, чем восстановить то, что уже хорошо стоит.

В транспорте меня основательно зажимает между грузным мужчиной и хрупкой девочкой-подростком с пирсингом в носу. Девочка поднимает на меня хмурый взгляд, но тут же закрывает глаза и продолжает покачивать головой в такт музыке, бацающей у нее в наушниках. Мужчина вообще пыхтит и то и дело отпускает комментарии по поводу сидящей молодежи, которая не собирается уступать место старшему поколению. Словом, пересадка меня искренне радует. Я поднимаюсь на лифте на нормальную станцию нормального аэроэкспресса, который мне нужен, и, хотя легче сильно не становится, потому что он тоже набит битком — время такое, час пик, я хотя бы могу смотреть на проносящийся за окнами город, как это было в Хайрмарге.

Студия «Дэнджерос» находится в восьмидесятиэтажной высотке и занимает (если верить голографическому щиту в просторном светлом холле) семь этажей. К счастью, пропуск на меня уже выписан, и проблем на входе не возникает. Я поднимаюсь на лифте на семьдесят третий этаж, стучусь в дверь администратора.

— Добрый день! Лаура Фил, — сообщаю девушке с короткой стрижкой и торчащими разноцветными прядями за стойкой. — У меня фотосессия для Лари Эрро.

— Да, — кивает она, — садитесь пока. Лари еще не приехала, но скоро будет.

Скоро в моем случае оказывается действительно скоро. Я едва успеваю опуститься на мягкий диванчик кислотно-желтого цвета и посмотреть на картину над стойкой — там мужчина без лица с растущим из макушки носом жонглирует маленькими дракончиками, стоя на краю разделившейся надвое высотки — когда открывается дверь и влетает Лари. Первым делом она замечает меня:

— Уже приехала! Невероятно!

А потом с визгом бросается к администратору. Они обнимаются: судя по всему, давние подруги или очень хорошие знакомые.

— Уйя, ты же знаешь, как я тебе благодарна?!

Уйя подносит к уху ладонь, демонстрируя серьгу-туннель.

— Что я слышу?! Лари умеет благодарить?!

— Лари много чего умеет. — Она хлопает ее по плечу, а потом смотрит на меня. — Ну что, готова перевоплощаться?

Благодаря Торновым стилистам к перевоплощениям я уже привыкла, поэтому спокойно сижу в кресле перед огромным зеркалом с лампами, искренне радуясь, когда надо закрыть глаза (лампы очень яркие). Потом так же спокойно отношусь к тому, что меня дергают за пряди, чтобы их расчесать и сделать «легкую волну» — так говорит стилист. Потом приносят несколько платьев — голубое, серебристое, розовое, белое и пудровое. Голубое и серебристое Лари отметает сходу:

— Слишком холодно, мы не в Ферверне.

— Но мы же как раз хотим добиться прямой ассоциации? — интересуется стилист. — Ферверн, Лаура Хэдфенгер…

— Не-а. Не совсем. Мне не нужна замороженная Лаура Хэдфенгер, мне нужна Лаура Хэдфенгер-огонь. Женщина, которая смогла послать самого Ландерстерга.

На этом в гримерной воцаряется недолгая пауза, которую Лари же и разбивает хлопком в ладони.

— Ну, что стоим? Дальше поехали, скоро фотограф придет. Я что, дополнительное время должна оплачивать?

Я перехватываю ее за руку и отвожу в сторону.

— Давай договоримся так: если хочешь фотосессию, в таком духе больше не выражаешься.

Лари смотрит на меня, как будто я сказала несусветную глупость.

— Да брось! Ты что, реально обиделась, что ли? Ну ок, больше не буду. Проехали. И погнали.

Белое платье после примерки тоже откладывают — слишком «невеста». Стилист уже даже не высовывается, хотя именно на это он и намекал, только награждает Лари тяжелым взглядом. Если честно, не откажись Лари, отказалась бы я сама, а так у нас, кажется, полная гармония — за исключением того неприятного момента. Дальше следует очередь розового и пудрового. Розовое Лари тоже не нравится: «слишком сладенько». Забавно будет, если и пудровое не понравится, не голышом же я там буду сниматься.

Но пудровое ей нравится. Оно и мне нравится — невесомое, летящая ткань, перехлест лифа на груди, тонкая полоска пояса из той же ткани. И одно оголенное плечо. Я действительно выгляжу воздушно.

Нет, не так.

Я выгляжу, как девушка, которая может парить.

На этой мысли задержаться не получается, равно как и на мысли о Рин (когда прибегает Уйя, чтобы сообщить, что приехал фотограф, при этом ругаясь, что Лари не берет трубку).

— Ну что, готова? — интересуется Лари.

В ответ молча киваю.

— Туфли! — кричит стилист.

Туфли на высоком каблуке, тоже пудровые, мне суют в руку, и мы все вместе идем к лифту. Босые ступни холодит плитка, а потом покрытие лифта. Лари касается панели, и лифт устремляется ввысь. Секунда — и двери распахиваются. В лицо мне ударяет ветер.

— Не замираем, выходим. — Лари подталкивает меня в спину. — Ах, да, я забыла сказать. Снимать будем на крыше.

Ветер здесь, наверху, такой, что я мгновенно покрываюсь мурашками с головы до пят. И то, что в Мериуже теплее, чем в Хайрмарге, собственно, не спасает, потому что до весны еще далеко. Да, в Рагране она придет раньше и будет гораздо более теплой, чем в Ферверне, но сейчас от силы плюс три.

Я толкаю Лари обратно в лифт, и выходящие следом за нами едва успевают отскочить, выскочить, проскочить. На крышу.

Нас же запечатывает внутри, Лари складывает руки на груди:

— Ну, что еще?

— Ты представляешь, как я сейчас мерзну?

— Работа модели — вообще дело нелегкое, детка, — хмыкает она. — За что ты думаешь, я согласилась платить тебе штуку? За красивые глаза и твою улетную историю?

Я отзеркаливаю ее позу.

— Еще одно слово про мою улетную историю — и улетишь уже ты. Это понятно? — Я в жизни никогда ни с кем так не разговаривала, но надо же когда-то начинать. — И второе. Это — мое здоровье. Поэтому пока у твоих помощников в руках не будет пледа и термоса, а еще толковой обуви, в которой я буду ходить между кадрами, я туда не выйду.

Лари ругается так, что раньше я бы покраснела, а сейчас прислоняюсь к стенке лифта и ставлю туфли на пол. Заканчивается все тем, что мы снова спускаемся, я делаю разминку — прямо в платье, а все носятся в поисках пледа и термоса. Уйя заваривает какую-то травяную и ягодную композицию, кто-то находит пушистые тапочки с глазами и крылышками — на размер больше моего, но ногам тепло и уютно. Вот так, в пледе, пушистой горкой я и выхожу на крышу вместе с Лари, которая выглядит так, будто готова меня убить.

Мне все равно. У меня помимо замерзшей меня есть еще малыш или малышка, которые тоже могут замерзнуть, и если я могла рисковать собой, ребенком я рисковать не стану.

Конструкция, которую на крыше возвели ради фотосессии, впечатляет. Пожалуй, ей могла бы впечатлиться сама Эрвилль де Олис, ну а если она бы не впечатлилась, то впечатлилась я. Высота этажей в пять, и ленты. И страховочные тросы. И импровизированная сцена на высотке, софиты, и куча профессиональной аппаратуры. Даже думать не хочу, во сколько обойдется эта фотосессия Лари, с другой стороны, это не мое дело.

— Страховочные тросы будем скрывать под лентами, — говорит фотограф. — По максимуму, ну а вообще это не проблема.

— Я могу без страховки.

— Что?

— Я могу без страховки, — говорю я.

Эта женщина говорила несколько минут назад, что рисковать не будет? Ладно, не говорила, а думала. Наверху на конструкции сидят два парня, которые отпускают рулоны лент. Эти рулоны подхватывает ветер, и они раскрываются алыми полотнами.

Алая лента.

Она меня просто преследует, если не сказать больше.

— Ты реально поднимешься на высоту без страховки? — недоверчиво спрашивает Лари.

— Я же не просто так предлагала себя в качестве тренера.

Мне неожиданно становится жарко. Жарко не от тапочек и пледа, а от осознания того, что сейчас я буду парить. Пусть мимолетно, проходяще, но вот таким интересным способом исполнится моя мечта — здесь и сейчас.

— Ладно, тогда давайте начинать, — говорит Лари. — Лучше сверху. В смысле, ты поднимаешься наверх, по крайней мере, попробуешь, а мы тебя фотографируем и…

Я не слушаю ее дальше. Просто шагаю вперед, к лентам.

Конструкция сделана таким образом, чтобы не попадать в кадр, ну или попадать в кадр по минимуму, но все это уже большей частью зависит от ручек и мастерства фотографа. Для него есть специальная управляемая аэроплатформа с ограждениями (она может подниматься на любую высоту), на которую вместе с ним встает ассистентка. Управлять платформой будет именно она.

Я скольжу ладонью по ткани, а после оплетаю лентой запястья, проверяя прочность.

— Драконова задница. Нам бы сюда режиссера, — хмыкает Лари.

Ага. Джермана Гроу.

У меня забирают плед и тапочки, а я смотрю на город моей мамы.

— Солнце сейчас свалится! — кричит фотограф. — А я хочу успеть сделать несколько закатных кадров. Давайте уже начинать.

И я начинаю.

Я просто вплетаю руки в ленты, позволяя им стекать вдоль платья, а после подтягиваюсь наверх. После долгой спячки тело просыпается неохотно, но разминка все-таки спасает положение: разогрев был в тему. Я вспоминаю уроки с Кори, а в голове почему-то сама собой звучит музыка.

Та самая музыка, всплеск которой подхватил голос Сибриллы Ритхарсон на нашем последнем совместном вечере с Торном.

Закончится прошлое…

Прямо сейчас.

Дорогами разными

Пойдет каждый из нас.

Чем выше я поднимаюсь, тем сильнее ветер, но сейчас я почти его не ощущаю. До меня доносятся лишь отголоски, подхватывающие ленты, платье, играющие с моими волосами, а музыка пульсирует в моем сердце.

Новые встречи…

И новая жизнь

Тебя попрошу лишь:

Ты только держись!

Память со временем

Покроется льдом,

Новые чувства

Вспыхнут огнем.

Вспышки сейчас отовсюду — фотограф делает кадры с разных ракурсов, а я продолжаю подниматься. Пусть музыку не слышит никто, но именно она помогает мне вплетаться всем телом в ленты, и я уже не представляю, где заканчиваются они, где начинаюсь я. Мы сплошное продолжение друг друга — платье — воздух — ленты — полет — оплетающая меня ткань — сила в руках — невиданная, непознанная легкость, от которой сердце колотится все сильнее.

— Не будет сомнений

Не будет обид,

Новое время

Нас освободит!

Ведь мир многогранен

И в нем на пути

Так просто, открывшись

Счастье найти.

То счастье, что рядом

С тобой для меня

Казалось сильнее

Любого огня.

На миг на подъеме — перед тем, как рухнуть за самую нижнюю высотку — мне в глаза попадает солнце. А следом — ветер, который подхватывает меня, чтобы швырнуть назад. И я впервые за все время, наверное, впервые за всю свою жизнь позволяю себе просто парить. Парить, по-настоящему прощаясь с Торном и с тем, что могло бы быть.

Я должна была сделать это еще на празднике, но я делаю это сейчас.

Казалось, но прошлое

Здесь и сейчас

Закончится и для тебя

И для нас.

И мы, распахнув

Крылья сердца в груди

Уверены будем,

Что все впереди.

Пусть новый день

За собою зовет

Шагай же в него…

Как впервые в полет!

Полет раскрывается в тонком, едва уловимом мгновении, когда я действительно лечу, пальцы обнимают ленты, а они меня. В самой высокой точке я смотрю вниз, солнца уже нет, сейчас есть только лампы, и в этом холодном свете под прицелами камеры фотографа я чуть расслабляюсь.

И падаю вниз.

Раскручиваясь на лентах, все ниже, ниже, ниже, быстрее, от вдоха до выдоха, до чьего-то крика, чтобы остановить падение за несколько миллиметров над сценой.

И коснуться босыми ступнями прохладной поверхности, напоминающей зеркальную плитку. Фотограф продолжает снимать, все остальные застыли статуями. Ветер отбрасывает волосы с лица, меня на миг опять ослепляет вспышка, а после я вижу Бена. Он стоит чуть поодаль, и стоит мне замереть, срывается с места. Совершенно беспардонно оттолкнув стилиста, просто хватает меня за руку и тащит за собой.

— Стой! — говорю я. — Да стой же. У меня фотосессия!

Бен останавливается, но только для того, чтобы стянуть куртку и набросить мне на плечи, и этого времени хватило для того, чтобы Лари шагнула к нам.

— Слушай, ты, набл с горы…

Я не увидела, а скорее почувствовала, как вспыхнули его глаза. Потому что харргалахт тоже вспыхнула.

— Ты вытащила мою женщину полуголую на улицу? — поинтересовался он. — И заставила ее рисковать собой?

У Лари натурально отвисла челюсть. У меня же ее, попросту говоря, заклинило, потому что как иначе объяснить то, что я даже ничего сказать не смогла, даже когда Бен подхватил меня на руки и понес к лифтам? В лифте я честно попыталась что-то сказать, и не смогла снова. Потом была попытка на подземной парковке. Но расклинило меня только когда я оказалась внутри его флайса, по-прежнему в его куртке, и когда дверца опустилась — бесшумно, а салон стал стремительно прогреваться.

— Это что только что было?

Ответа не последовало, поэтому я предприняла вторую попытку:

— Бен! У меня фотосессия!

Флайс никуда не двигался, я нажала кнопку открытия двери, но она не сработала. Я резко обернулась к нему в тот же момент, когда он резко обернулся ко мне:

— Ты чем вообще думала, Лаура?!

— Голос на меня не смей повышать! — огрызнулась я. — Чем я думала — не твоя проблема. Эта фотосессия — мой заработок на три месяца.

— Я о том, что ты полезла туда без страховки. В холод. У тебя вообще мозги есть?!

— Открой дверь!

Вместо того, чтобы открыть дверь, Бен коснулся панели зажигания.

— Ты меня вообще не слушаешь?!

— Нет, — прорычал он. — Это ты меня не слушаешь! Адреналин и гормоны, я все понимаю, но ты сейчас рисковала не только собой, но и ребенком! Тебя это абсолютно не смущает? То, что на первых месяцах не стоит переворачиваться вниз головой — тоже? Хотя твоей голове это абсолютно не повредит, хуже уже не будет.

Я на миг опешила, а после просто рванулась к нему, намереваясь как следует врезать кулаками по его груди. Он перехватил меня раньше, чем я успела это сделать, перехватил и дернул на себя, и я впилась злым поцелуем в его губы. Хотя по-хорошему стоило сказать — укусила, во рту мгновенно полыхнуло металлическим привкусом, и в тоже мгновение полыхнули его глаза и харргалахт. Его ладонь сжалась на моих волосах, горячие пальцы продолжением скользнули по шее. Я потерялась в этой странной, грубой и злой ласке, падая в нее и вцепляясь пальцами в его плечи — до боли, до прерванного судорожного вздоха, когда по губам скользнул холодный воздух.

В этот момент флайс задергался, как неисправная стиральная машинка на максимальных оборотах, и я поняла, что попросту лежу на приборной панели. Или сижу на коленях у Бена, но одно другого не отменяло, просто его рука впечаталась в схему запуска, а схему блокировки движения он еще не отключил.

Эти мысли вторглись в мое сознание поверх чувственных прикосновений — мои руки все еще на его плечах, взгляд упирается не то в его кровоточащую губу, не то в бешено бьющуюся на виске жилку. Сейчас я поняла, что избегаю смотреть ему в глаза, и в сознании почему-то мелькнуло: «Это больше не повторится».

Я проглотила эти слова вместе со вздохом, и все-таки посмотрела прямо. В упор.

В горящую истинным огнем радужку с раскрывшимися вертикальными зрачками.

— Что, Лаура? — хрипло спросил он. — Куда побежишь теперь?

— Никуда.

Я снова глубоко вздохнула и осторожно перебралась на свое сиденье. Сердце все еще бешено колотилось, дыхание сбивалось.

— У меня вещи там, — сказала я. — Наверху. Все. Сумка, ключи…

Телефон не считается, его можно просто выкинуть.

— И платье не мое.

— За вещами схожу, — ответил Бен. — А ты сиди здесь.

— А давай ты не будешь говорить мне, что я должна делать? 

— Принято. Останешься здесь или пойдешь со мной?

— Останусь, — сказала я.

У меня не было ни малейшего желания с ним куда-то идти. Особенно после того, что случилось. Особенно после того, как горели его прикосновения на шее… как будто его ладонь до сих пор касалась кожи, а пальцы повторяли изгиб.

Ну и обуви у меня не было. Да.

На этой мысли я откинулась на спинку и закрыла глаза, считая про себя виарчиков, а когда Бен вернулся — открылась задняя дверца, и он скинул на сиденье все, что осталось в фотостудии, запоздало вспомнила:

— Платье…

— Оно теперь твое. 

Мне кажется, что все, что со мной происходит — это не моя жизнь. Что я просто наблюдаю со стороны, как какая-то незнакомая женщина живет за меня, и наверное, это даже не странно. После того, как все перевернулось с ног на голову.

— Нет, — говорю жестко.

— Что — нет? — На этот раз Бен не позволяет дверце захлопнуться, резко тянет ее вниз. Закрывается она со щелчком, а в следующий миг уже тихонько взрыкивает мотор.

— Нет, ты не будешь покупать мне платья.

— Давай ты не будешь мне говорить, что я должен делать?

Он возвращает мне мои же слова, но кто бы знал, как это сейчас бесит. Бесит, как никогда!

— Ты мне никто, — говорю я. — И я не принимаю такие дорогие подарки.

— Никто, — повторяет он, и в салоне становится еще жарче.

Это странное чувство — рядом с Торном я постоянно мерзла, а с ним — все время горю. Нормальное положение дел для меня совсем не предусмотрено?

— Мы ничего не должны друг другу, — напоминаю я, чтобы смягчить последнюю фразу. — И харргалахт только на время…

Я закусываю губу, чтобы не сказать «моей беременности».

— Да, я в курсе, что ты любишь всех использовать, Лаура.

— Что?!

Я что, только что решила, что с ним можно говорить нормально?!

— Ты окончательно рехнулся? — спрашиваю я. — С какой радости ты мне вообще все это говоришь?!

Бен не отвечает, а я за нашей перепалкой даже не заметила, как он вывел флайс по воздушному рукаву наверх. Огни Мериужа рассыпаются вокруг нас, я смотрю на него, а он — на дорогу.

Может, так действительно будет лучше.

Я разворачиваюсь и тянусь за сумкой. Мне даже удается ее взять с заднего сиденья, но в этот момент раздается резкий сигнал, флайс тормозит, и сумка плюхается на пол. Ее нехитрое содержимое высыпается мне под ноги.

— Наблов урод! — Бен смотрит на флайс, который мы облетаем.

Машина просто зависла на аэромагистрали: это нововведение по всему миру. Когда нарушаешь правила, тебя блокирует на месте до прибытия полиции. Это какая-то супернавороченная технология, которая зашивается во все флайсы без исключения, по требованию Мирового сообщества.

— Я помогу. — Он наклоняется, и, разумеется, первым поднимает мой телефон в трещинку. — Это что?

— Это Гринни.

— Гринни? — Бен опять переключается на дорогу.

— Да, ей не понравился звонок.

— Понятно.

Что там ему понятно, я не уточняю, две упаковки — одну с сипроновыми платочками, другую с влажными, помаду, расческу, карточки и документы, ключи я собираю уже сама. К счастью, Бен больше помогать не стремится, очевидно, понимая, что в следующий раз застрять можем уже мы.

Наши отношения не то что странные, я вообще не представляю, как их можно назвать. Поэтому предпочитаю молчать и думать о том, что мне делать дальше. Моя тысяча, судя по всему, накрылась жопой дракона. И это даже не образное выражение, потому что дракон, который накрыл ее жопой, сейчас рядом со мной управляет флайсом. Другое дело, что этот дракон считает такое возможным, а еще он считает, что вполне может сам меня прокормить.

Что нужно мне — так это определиться со своим к нему отношением, но я не могу.

У меня такой полнейший раздрай в голове и в сердце, что сейчас я могу только есть рогалики и искать работу. Завтра позвоню Лари и узнаю, получилось ли хоть что-то, хоть какие-то снимки, и сколько она готова мне за них заплатить. Потому что если снимки получились и она хочет их использовать — на них все-таки я, а это уже плюс.

— Ты говорил, что ты занят сегодня. — Хочется уже хоть что-то сказать, чтобы нарушить эту давящую тишину.

— Ты еще не поняла, Лаура? Для тебя я свободен всегда.

Да он издевается!

— Ты сейчас так пошутил?

— Решай сама.

Точно издевается!

Я обещаю себе молчать, и молчу. Ровно до той минуты, пока мы не садимся на парковке возле моего дома, а Бен не пытается взять меня на руки.

— Я умею ходить, — сообщаю я.

— Правда? — хмыкает он. Тем не менее достает мои ботинки и, прежде чем я успеваю что-то сказать, опускается рядом со мной.

Степень моего очешуения достигает каких-то совершенно невиданных высот, когда он надевает ботинок мне на ногу, скользя пальцами вдоль кромки молнии. И то же самое проделывает со вторым. После чего набрасывает мне на плечи мою куртку, а свою оставляет во флайсе.

— Не боишься замерзнуть? — интересуюсь я.

— Мне это не грозит.

Я слегка подметаю платьем не совсем чистую улицу, и, заметив мой взгляд, Бен забирает у меня сумку. Он несет одежду, в которой я ехала в студию, но сумка — это уже перебор. Я пытаюсь отнять, но он заводит руку за спину.

— С другой стороны, я могу помочь тебе задрать платье.

Пару секунд я смотрю на него, потом подхватываю юбку.

— Иди в задницу, Бен.

— Не скажу, что я сторонник такого, но если ты настаиваешь…

Мне снова хочется его треснуть, но вместо этого я начинаю смеяться. Я просто смеюсь так, что из глаз текут слезы, а он идет рядом с совершенно непроницаемым выражением лица. Интересно, лицо в стиле Баррета Крэйна[1] — это визитная карточка всех иртханов?

— Мне надо погулять с Гринни, — говорю я, когда мы поднимаемся на лифте. — Но сначала переодеться. Подождешь?

— Тебе надо в душ. Греться, — отвечает он, и стоит мне открыть дверь, свистит.

Гринни вылетает к нему лазерным лучом.

К нему!

Минуя меня. А он уже подхватывает шлейку и надевает ее на убившее мой телефон чудовище.

Сопротивляться, возражать, спорить у меня просто нет сил, поэтому я действительно иду в душ. Включаю воду погорячее, чувствую, как с каждой минутой меня все больше клонит в сон.

Я заворачиваюсь в полотенце, отжимаю волосы и думаю, что надо переодеться к приходу Бена. Но пара минут у меня же есть, чтобы полежать? Эта мысль мелькает и растворяется в приятной, убаюкивающей темноте.

[1] Главный герой популярной кинофраншизы о приключениях секретного агента