Глава 9

Помимо букета цветов, у Бена в руках наблюдался пакет внушительных размеров и, прежде чем я успела опомниться, он кивнул на дверь:

— Открывай, пока не остыл суп.

— Какой суп?!

— Рагранские рогалики ты уже пробовала, теперь попробуешь наш национальный суп.

Что, уже обед?

Это была первая мысль.

А вторая…

— Какого набла ты творишь, Бен?!

— Мы это прямо здесь будем выяснять?

Я чиркнула ключом по панели и вошла. Стянула сапожки и обернулась к нему, но сказать ничего не успела.

— Твоей дружелюбности может позавидовать только твой бывший.

Я открыла рот. Закрыла. Потом резко шагнула к нему:

— Не смей. О нем. Говорить.

— Или что? Изобьешь меня букетом? — Бен закрыл дверь ногой, поставил пакет на пол и вручил мне цветы. — Тебе не приходило в голову, что обрученные должны видеться, Лаура?

Ответа он по-прежнему дожидаться не стал, подхватил пакет и прошел на кухню, Гринни радостно подлетела к нему.

— А твоя мелочь гораздо более вежливая, ты знала?

Я скрипнула зубами, глубоко вздохнула и пошла искать вазу. По крайней мере, это было лучше, чем действительно избивать Бена букетом, который, к слову, оказался красивый. Очень красивый. Пламенные аррензии оплетали вьюнки совара, крохотные стебельки, усыпанные жемчужно-белыми соцветиями, которые в огне основных цветов смотрелись как искры в костре. Окружали все это великолепие слои оберточной бумаги, и можно было невооруженным взглядом сказать, что букет очень дорогой. Я бы сказала, безумно дорогой.

Ваза нашлась почему-то в нижнем ящике на кухне, в самом углу. Видимо, предыдущий арендатор ей не пользовался, поэтому в ней наблюдался слой пыли. Пока я промывала вазу, Бен занимался обедом: спустя несколько минут, когда цветы стояли в воде, по кухне уже тянулся просто умопомрачительный аромат. Про национальный рагранский суп я ничего не знала, но даже учитывая свой поздний завтрак, мгновенно захотела есть.

Снова.

И это в очередной раз напомнило мне о моем положении.

— Я почувствую, когда ему… или ей понадобится пламя? — спросила, остановившись рядом с ним.

— Нет. До такого мы доводить не будем.

— До какого?

— До того, чтобы ты падала в обмороки в ледяной лихорадке.

Я сглотнула.

— Ты сейчас нарочно меня пугаешь?

— Нет. — Он посмотрел мне в глаза. — Я сейчас говорю о том, что тебе придется довериться мне, Лаура, если ты хочешь выносить здорового ребенка и остаться здоровой сама. В Рагране.

Последнее уточнение было очень некстати. Потому что не далее как сегодня ночью я думала о…

— Значит, суп, — перебила собственные мысли, устраиваясь на барном стуле. — Он тоже везде продается?

— Его я готовил сам.

На этом заявлении я предпочла сунуть в рот ложку и промолчать. Бен устроился напротив меня, Гринни попыталась было взгромоздиться между нами на столе, но была немилосердно взята за шкирку и отправлена на пол. После чего обиженно взвиркнула и демонстративно ушла в спальню: обижаться дальше.

— Я думала о том, что Торн имеет право знать.

Сама не знаю, зачем я это сказала.

— Ну и что надумала? — Бен, казалось, был полностью увлечен супом, но искры в его глазах мгновенно отразились на моем харргалахт.

— Ничего. Пока ничего.

— И в этом ты вся.

— Что, прости?

— О тебя можно сколь угодно долго вытирать ноги, а ты будешь раздумывать, не причинила ли ты случайно боль подошвам его ботинок.

Я вернула ложку в суп и отодвинула тарелку.

— Убирайся.

Над ключицей полыхнуло так, что показалось, сейчас загорится блузка. Бен чуть подался вперед:

— Еще одно «убирайся», Лаура, сказанное в мой адрес, и я действительно уберусь. Оставлю тебя наедине с твоими проблемами, с твоим Торном, и со всем, что ты будешь разгребать очень недолго — до следующего визита его парней.

Он произнес это, даже не повышая голос, после чего снова вернулся к обеду — так, будто ничего не случилось. Я посмотрела на суп (он действительно был очень вкусный), подвинула к себе тарелку и стала есть.

— Со следующей недели я выхожу на работу.

— Заведующим отделением кардиохирургии.

— Странно, что ты это помнишь.

Я снова отложила ложку.

— Еще одно «странно», когда я пытаюсь — а я честно пытаюсь — общаться с тобой нормально, и я надену тарелку с супом тебе на голову.

Бен поднял на меня взгляд, уже, к слову, совершенно иной, чем несколько минут назад.

— Принято. — Он указал на меня ложкой. — Так вот, на следующей неделе я выхожу на работу, и мы будем видеться исключительно вечерами. Мне нужно, чтобы ты отслеживала свое состояние очень внимательно, и о малейшем недомогании сразу же сообщала мне. Чуть позже, через месяц-другой, сделаем УЗИ в частной клинике. Там работает моя знакомая, если быть точным, она ею владеет, поэтому дальше нее дело не пойдет.

— Ты уверен? — хмыкнула я.

— Абсолютно. Для всех твой срок будет другим. Рожать будешь там же, поэтому никаких проблем не возникнет.

Я потерла виски.

Моя первая беременность. Мой первый ребенок…

Да, совсем не так я это себе представляла. Если быть точной, я это вообще никак себе не представляла.

— А пламя? — спросила я. — Когда ребенок родится, как быть с пламенем? Что делать с ним?

— Давай не будем загадывать так далеко. — Бен кивнул на блюдо, куда выложил рогалики (куда же без них): — Ешь рогалики. Они классические, как раз для супа.

Я взяла один, повертела в руках.

— Мне нужно загадывать дальше, Бен. Я беременна. Для меня каждый день приносит какую-то неожиданность. Поэтому чем меньше их будет потом, тем лучше.

— Сейчас тебе как минимум нужно меньше волноваться. — Он посмотрел мне в глаза. — Когда твой ребенок родится, пламени у него сразу не будет. Но даже если представить, что такое возможно, я буду рядом.

— Ты будешь рядом всегда? — Я усмехнулась.

— А тебе бы этого хотелось?

Я вздохнула.

— Иди ты в пустоши, Бен.

— Там скучно и одни драконы.

— Ты не любишь драконов?

Бен пожал плечами:

— Они не любят меня.

— То есть как? — Я смачно откусила рогалик. Правду говорят, что аппетит приходит во время еды, а еще во время еды приходит жор: я точно это поняла. Потому что потянулась к жаркому, которое тоже принес он. — Это тоже ты сделал?

— Тоже я.

— Так что там с драконами?

— Мой отец убивал драконов. Вливал себе их кровь.

Что я там говорила про жор? Есть как-то сразу расхотелось.

— А… при чем тут ты?

— Ты, наверное, знаешь, что драконы умеют общаться ментально?

— Вообще-то нет.

— Для бывшей невесты…

Я взялась за тарелку с супом и Бен поднял руки вверх.

— Ладно, я пошутил. Так вот, ты слишком мало знаешь о драконах, Лаура. Они умеют общаться ментально, и помимо этого, они запоминают энергетику. Магию. Пламя. Давным-давно существовала теория… хотя впрочем, сейчас это уже больше чем теория, что ментальное поле драконов простирается над нашим миром, как спутниковая сеть. То есть образно говоря, драконы Аронгары могут общаться с драконами Ферверна. Это память, передающаяся из поколения в поколение, от родителей к детям.

Я поморгала. Если представить, что это правда, то получится информационная сеть похлеще, чем у Торна. Столько знаний, накопленных за множество тысячелетий…

— Судя по твоему лицу, ты понимаешь, о чем я. Именно поэтому браконьеры убивают драконов — чтобы не могли сохранить слепок магии, передать информацию. Записать: опасен. Во мне — отпечаток магии моего отца, именно поэтому я никогда не приближусь ни к одному дракону. А если приближусь… — Он усмехнулся. — Не хочется грузить тебя лишними данными, но именно поэтому после браконьерства род правящего отстраняется без возможности восстановления. Хорошо, если просто отстраняется.

— Жуть, — произнесла я.

— Жуть, — подтвердил он. — Так что ты как хочешь, но в пустошь я не пойду. Мое место — здесь, с отравленным браконьерством пламенем.

— Эй, — тихо сказала я. — Я не хотела…

— К наблам извиняшки. — Он подвинул к себе свою порцию жаркого. — Но у нас с тобой роман в самом разгаре, и надо определиться, как мы будем его поддерживать.

Возразить я не успела, Бен подался вперед и коснулся пальцами моих губ. Жест вышел настолько интимным, что я вздрогнула, и вместе со мной вздрогнуло алое пламя. Над моей грудью. Пульсация ударила в кожу, стекая возбуждающей дрожью по напрягшемуся соску. Я отпрянула, наткнулась на спинку барного стула.

— Ты что делаешь? — спросила, глядя на его пальцы.

— Испачкалась. — Он показал мне капельку соуса на подушечке безымянного пальца.

— Не делай так больше. Просто дай мне салфетку, ладно?

— Какая же ты еще девочка, Лаура. — Бен усмехнулся, но салфетку мне все-таки протянул.

Я выхватила ее так, чтобы не касаться его пальцев.

— Что ты там говорил про поддерживать?

— Я говорил, что если ты будешь так прыгать от меня на людях, нам никто не поверит.

— На людях не буду.

Он усмехнулся, а потом облизнул пальцы.

— Да ну?

В этот момент я поняла, что краснею самым бессовестным образом. Какого, простите, дракона, я, современная молодая женщина — и краснею?!

— Ладно, — сказала, возвращаясь к жаркому. — Излагай план.

— Помимо вливания пламени, которое, скорее всего, тебе потребуется в самое ближайшее время, нам придется ходить в рестораны и в целом много где появляться на публике.

— Это не страшно. Особенно теперь, когда ты сказал «придется».

Бен хмыкнул.

— А тебе палец в рот не клади, Лаура Хэдфенгер.

— Достаточно того, что ты положил его в рот себе. И к слову, Лаура Фил.

— Фил?

— Девичья фамилия моей матери. Ее звали Оррис Фил. — Я закусила губу, но тут же покачала головой: никаких больше серьезных тем. — На сегодня мы план-максимум выполнили, я полагаю? Цветы, совместный обед, приготовленный тобой суп?

— Ты забыла жаркое.

— Не забыла, я его просто еще не доела, поэтому оно не считается.

Бен снова подался вперед.

— Ну, в таком случае ты удивишься, потому что план-максимум еще не выполнен.

— Неужели?

Он кивнул.

— Следующим пунктом в нем поход в кино. На новый блокбастер Джермана Гроу.

— М-м-м-м… — многозначительно произнесла я.

— Отказаться ты не сможешь.

— Ты так уверен?

— Разумеется. Во-первых, это премьера, и у нас лучшие места в лучшем кинотеатре…

Я вопросительно посмотрела на него, ожидая продолжения про места.

— А во-вторых, это последний фильм Джермана Гроу. Он так и сказал: последний. Ты же в теме, что он больше горит постановками?

— Нет, — честно призналась я.

— Ладно, понятно. — Бен хлопнул ладонями по столу. — Премьера, как ты сама понимаешь, вечером, а пока…

— А пока?

— Я покажу тебе Мериуж.

Пока я собиралась, он погулял с Гринни. Не знаю, что он с ней там делал, но когда они вернулись, моя виари по пятам за ним ходила, намереваясь ласково цапнуть за штанину. Честно, даже обидно как-то стало — я ее кормлю, глажу, играю, а Бен просто согласился через границу перевезти и один раз погулял — и все.

— Ты ей рогалики покупал? — поинтересовалась я, задумавшись над неожиданным озарением.

— Как ты догадалась?

Я хмыкнула и потерла плечо. Под колючим джемпером оно невыносимо чесалось, но вообще-то выбора у меня особо не было. Колючий джемпер и то немногое количество одежды, которое я могла себе позволить — это на время, пока я не найду нормальную работу. Нормальную — это такую, на которой платят каждый месяц, и, желательно, так, чтобы мне хватало не только на еду для себя и для Гринни, и на оплату квартиры, но еще и на обновление гардероба.

— Вам случайно администраторы в клинику не требуются? — спросила я, когда мы направлялись к двери.

— Ты что, собираешься работать?

— А на что, как ты думаешь, мне предстоит жить?

Взгляд у Бена был весьма красноречивый. Я бы сказала, более чем.

— Нет, — резко возразила я.

— То есть ты предполагаешь, что я не способен обеспечить свою будущую жену?

Я слегка скрипнула зубами.

— Мы обручены фиктивно.

— Но для всех по-настоящему.

— И что? В Рагране женщины считают, что зарабатывать должны мужья? — Я сложила руки на груди.

— Не поверишь, но так считаю я.

— Пфф. — Я махнула рукой. — В общем, нет. Так что там с администраторами?

— Могу узнать. — Кажется, Бен сразу понял, что спорить со мной бесполезно.

— Узнай, пожалуйста. Потому что как только все слышат мою фамилию, у них случается… я даже не знаю, как это назвать.

— Я знаю. — Бен открыл дверь и взглянул на подбирающуюся к выходу Гринни так, что та поджала хвост и ушла обратно. — Моя мать была в точно такой же ситуации, и если бы не отчим, как я уже сказал, все могло бы закончиться совершенно иначе.

— А где они сейчас?

— Мама угасла. Без отца. Отчим вернулся в Рагран.

Я прикусила язык. Открыла рот, но вспомнив «к наблам извиняшки», решила, что просто больше не стану поднимать тему семьи. Тем более что это совершенно лишнее между нами. Если честно, я ее и так не собиралась поднимать, она сама поднялась, и я по этому поводу чувствовала себя не самым лучшим образом.

Бен, кажется, по этому поводу не чувствовал ничего — не по поводу семьи, разумеется, а по поводу разговоров со мной о семье. Тем не менее он молчал все время, пока мы не вышли на парковку. Здесь парковки были крайне редкими, и чтобы оставить флайс, нужно было очень постараться. Скажем так, Бену повезло: парковка была рядом с моим домом и еще тремя домами, запечатанная внутри, в квадрат между зданиями.

— Ого, — сказала я, когда поняла, к какой машине мы идем.

Этот флайс, точнее, марка — Эоррхарг — W1, сейчас считался одним из самых престижных в мире. Я подумала сначала об этом, потом — о том, сколько стоит частная клиника в Ферверне, а потом мне стало стыдно. Снова.

— Я знаю, что извиняшки к наблам, — произнесла я. — Но я хочу попросить прощения за то, что произошло на катке. И за то, что тебе пришлось уехать.

Бен пристально посмотрел на меня. Почти как тогда, на катке. Если уж быть точной, так он на меня смотрел только на катке. Наверное, если бы все можно было исправить, я бы на каток не пошла. Хотя если бы все можно было исправить, я не пошла бы на то собеседование, но что теперь толку об этом думать.

— Я не представляю, как ты дожила до своих лет, — наконец, произнес он.

— Это все, что ты можешь сказать?!

— Ну, еще я могу сказать, что таких как ты больше не делают, а следом — садись.

Дверца сверкнула черным хромом, поднимаясь вверх, и я все-таки села. В салоне пахло дорого: деревом и полировкой. Деревянная панель, отделка во флайсах — это уже не просто комплектация класса люкс. Это роскошь, доступная немногим, такие машины делают на заказ.

— Куда мы едем? — спросила я, когда Бен опустился на водительское сиденье, и нас запечатало в спортивной капсуле флайса.

— Тебе понравится.

Мне правда понравилось. Центр столицы разительно отличался от моего района, больше того, оказавшись в пределах Нулевого кольца, я ощутила, что с моих плеч как будто рухнула тяжесть, не дававшая мне дышать свободно последние несколько дней. Мериуж ничем не напоминал Хайрмарг, здесь была совершенно иная архитектура, но сглаженные (в большинстве своем) фасады сверкающих высоток, залитые солнцем улицы, галереи бутиков и шикарные офисные центры действовали вдохновляюще. Я снова поверила в то, что все будет хорошо. Обязательно будет, надо только захотеть — и найти работу.

И я обязательно найду.

Сначала, до родов, попроще, а потом вернусь к тренировкам, и, кто знает… возможно, моя мечта с «Эрвилль де Олис» перестанет быть мечтой.

Мы побывали в парке Гран Туа, этот многоярусный островок природы посреди мегаполиса сейчас не мог похвастаться зеленью, но вскоре…

— Ты даже не представляешь, как здесь красиво весной, — сказал Бен. — Когда начинается цветение, здесь столько народу — не протолкнуться.

— Хорошо, что я не аллергик.

Он покосился на меня.

— Юмор у тебя слегка медицинский.

Я пожала плечами и облокотилась на сверкающие в солнечных лучах металлические перила смотровой площадки. Парк, возведенный на высоте, представлял собой одно из чудес света. Со всех сторон открывались виды столицы — высотки, знакомое мельтешение флайсов на аэромагистралях, извивающиеся змеи аэроэкспрессов. Смотровые площадки шли кругами, от первого и до последнего яруса, окружая многочисленные дорожки и зеленые зоны (то есть зоны, которые весной станут зелеными), площадки для пикников, скамейки, фонтаны. Главная достопримечательность — искусственное озеро, располагалось на самом верху, где мы и стояли. Уже сейчас оно переливалось солнечными бликами, могу только представить, каким оно станет в окружении зелени и цветов.

— Особенно круто здесь летом на закате, — заметил Бен, облокотившись на перила одной рукой и глядя на меня. — Виды просто потрясающие.

— Ты здесь часто бывал?

— В парке?

— Нет, в Мериуже.

— Не сказать, чтобы очень. Но отчим повсюду таскал меня за собой, пока я не вырос.

Я подумала о его матери. Сколько же ему было лет, когда он остался один?

— Что за фильм нам предстоит смотреть? — поинтересовалась я.

 — Я уже думал, не спросишь. Рожденная в пламени. 

— Вот это название!

— Зажигает, да. Косвенно фильм слегка автобиографичный. Хотя все имена изменены, все совпадения случайны.

— То есть? — Я с любопытством посмотрела на него.

— Скажем так, это фильм про его жену.

— Танна… Танни…

— Ладэ-Гранхарсен, да. Мало кому удается стать настолько известными при жизни, как этим двоим. Словом, он сказал, что эти события здорово его изменили, и что закончить свою карьеру в кинематографе он хочет именно так.

— Зато мы на сто процентов уверены, что фильм закончится хорошо.

— Зная Гроу, я бы не был так в этом уверен. — Бен хмыкнул. — Этот парень — сама непредсказуемость.

— Хочешь сказать, он убьет свою жену?

На меня покосились как-то ну очень странно.

— Что? Я имею в виду, в фильме.

— Ты на самом деле не хочешь стать медиком?

— Нет, у меня немного другие таланты.

Помимо обсуждения кино и других талантов мы успели поговорить еще о том, что со следующей недели начнем вливать пламя и о том, как мы будем встречаться. Картина выходила потрясающая и живописная, никогда бы не подумала, что смогу спокойно говорить о таких вещах. С другой стороны, я много чего себе не представляла раньше, поэтому даже саму суть своего спокойствия восприняла относительно спокойно.

Тот факт, что пламя Бена ни коим образом моему малышу не навредит, мы тоже обсудили. По сути, как он и говорил раньше, его пламя нужно только для подпитки, для полноценного развития полуиртханенка. Никакого отношения к пламени моего сына или дочери оно не имело, не говоря уже о том, чтобы наложить на него какой-то отпечаток.

Мы побывали на аллее Памяти, представляющей собой, по большей части, огромную площадь с установленными на ней голографическими мемориальными досками. На них были перечислены все погибшие в тот страшный налет, продолжавшийся четыре дня.

Четыре дня — мне даже представить страшно — драконы поливали город огнем, и даже миротворческие силы Ферверна и Аронгары не сразу смогли помочь.

Если честно, я даже не представляю, зачем Бен меня сюда привел: он ходил между стеллами с фактами, в том числе и о героях, спасавших людей из-под завалов и из горящих высоток, с таким видом, словно был обычным туристом, который просто не может не посетить это место. Мне же было настолько не по себе — настолько не по себе от осознания даже не столько самой трагедии, оставшейся в прошлом, сколько от того факта, что это значит для него и чем это для него обернулось, что я не выдержала и утащила его отсюда под предлогом того, что меня тошнит.

Потом мы сидели на кольцевой улице, замыкающей самое сердце Мериужа в свой бесконечный круг, а мимо нас проходили туристы и мериужцы. Я думала о маме — как часто она, совсем девчонкой, приезжала сюда с подругами, сидела здесь, болтала и смеялась? Отец говорил о ней, он о ней рассказывал, но он не рассказывал и сотой доли того, что я хотела бы о ней знать.

Наверное, именно в этот момент я отчетливо осознала, что всегда буду рядом со своей дочерью или сыном. Всегда, что бы ни случилось. Несмотря ни на что.

Время пролетело незаметно, и вот мы ужинаем, а вот уже поднимаемся к залу кинотеатра. Толпа народа, собравшаяся у дверей в ожидании открытия зала, гудит, и Бен отводит меня подальше.

 — Чтобы случайно спойлеров не нахвататься. В Аронагре премьера стартовала две недели назад, сразу после праздников, — поясняет он. А потом спрашивает: — Не устала?

Это «не устала?» оказывается слишком внезапным, и так же слишком внезапно на меня обрушивается осознание проведенного с ним дня. Да, нам нужно поддерживать легенду нашей «обрученности», но насколько достоверно… или правильнее будет сказать, что нужно сделать для поддержания легенды? По сути, достаточно было того плана-минимум, о котором я говорила.

— Все в порядке, — отвечаю я, и до самого сеанса мы больше не произносим ни слова.

Потом мы смотрим кино. На этом кино можно откровенно реветь, совершенно не стесняясь своих чувств, и пусть эта история — вымышленная, она только основана на реальных событиях, вымышленной она не воспринимается. Про Джермана Гроу говорит весь мир, и я понимаю, почему. Когда несколько лет назад вышла история Теарин Ильеррской, где его жена играла главную роль, я, как и многие девочки моего возраста, преимущественно залипала на Рихта Паршеррда в роли Витхара Даармархского.

Неудивительно, что эта роль для Паршеррда стала пропуском в мир большого кино, и для многих других актеров — тоже.

Гроу действительно гений.

Поэтому сейчас, на этой истории, которая вроде как вымышленная, я откровенно реву. Напоминаю себе, что Танни Ладэ-Гранхарсен счастлива в браке (с тем самым Джерманом Гроу), но все равно реву. Кажется, эти слезы становятся очищением: не те, что были после ухода Стенгерберга с Арденом, а эти.

Еще я смеюсь.

Радуюсь и чувствую, как в падении перехватывает дыхание.

Как бы там ни было, когда кино заканчивается, я полностью опустошена, но опустошена приятно. Чувствую себя воздушной и легкой, улыбаюсь, поворачиваюсь к Бену. Он смотрит на меня: в упор, пристально. Так пристально, что харрагалахт вспыхивает, отзываясь во всем теле странной жаркой волной.

— Здесь будет кое-что после титров, — произносит Бен, переключая взгляд на экран. — Смотри.

После титров — выступление Джермана Гроу. Надо отдать ему должное, редко встретишь настолько харизматичных людей (ну, или иртханов). Я бы не назвала его красавцем, но есть что-то такое в его голосе, в его манере держаться или смотреть в камеру, что от него сносит крышу.

Причем «сносит крышу» — именно то самое выражение. Другого я подобрать не могу.

— Сейчас, когда вы смотрите эту запись, меня, возможно, уже нет в живых.

Зал взрывается хохотом, Джерман Гроу с экрана разводит руками.

— Я просто забыл сообщить жене о том, что собираюсь экранизировать историю ее жизни. Скажем так, она узнала об этом, когда был закрыт последний дубль…

— Ты труп! — В кадре появляется Танни Гранхарсен.

Теперь я понимаю, почему они стали парой: эти двое идеально подходят друг другу. Они друг друга дополняют, как две части единого целого, и когда Джерман Гроу поднимается, перехватывает ее за талию и целует в губы, в зале воцаряется тишина.

— Вы можете сказать, что все это шоу, — произносит он, когда снова смотрит в камеру. — И это так и есть. Отчасти.

— На самом деле я читала сценарий, когда он создавался, по сценам. — Танни занимает второе кресло, ее манера держаться — это что-то.

Она настолько естественная и непринужденная, что кажется, Танни Гранхарсен рождена для сцены. Остается только догадываться, почему она больше не снимается.

— Эта история — художественный вымысел, но она основана на реальных событиях, — продолжает Джерман Гроу, — когда мы поняли, что хотим ее рассказать, мы решили сделать ее именно такой. Часть спецэффектов, которые вы видели, создавала моя жена. Там была такая маленькая, крохотная строчка где-то ближе к концу титров — Танни Гранхарсен.

— Засранец! — Она смеется, и зал смеется вместе с ней.

Я смеюсь тоже.

— И мы искренне рады, что сегодня вы пришли ее посмотреть. Все вы, должно быть, уже знаете, что это мой последний фильм. Но Танни по-прежнему будет делать спецэффекты, и ее имя вы сможете разглядеть еще в сотнях маленьких строчек… если, разумеется, досидите до этого момента.

На этот раз все хохочут гораздо громче, Танни награждает мужа убийственным взглядом. Насколько это у нее получается: глядя на этих двоих, сразу понятно, что они без ума друг от друга.

— Что касается меня, я с головой ухожу в постановки, и буду рад видеть вас — где именно — на сцене Мэйстонской оперы или в Грандвэй, или где-то еще — решит только время. Сейчас я как никогда раньше открыт для экспериментов. Ну, и последнее.

Он смотрит на Танни, которая сидит рядом с ним.

— Мы действительно рады, что вы с нами.

Он это так и говорит «вы с нами», подразумевая и ее, и себя.

— И если этот фильм вам понравился, мы рады вдвойне. До новых встреч!

Вот теперь экран гаснет.

Взбудораженные, вовсю обсуждающие фильм и звездную пару, все тянутся к выходу из кинозала, мы с Беном выходим последними. У меня почему-то горят щеки и покалывает узор над грудью.

Хочется вдохнуть — во всю мощь, и я это делаю, наслаждаясь прохладой, совершенно не похожей на вымораживающий воздух Хайрмарга. Во флайсе мы тоже молчим, я все еще наполовину в реальности фильма, и Бен, кажется, тоже. По крайней мере, я нахожу в себе силы, сказать:

— Спасибо, — только когда мы уже поднимаемся в лифте.

До моей квартиры остаются считаные секунды, когда Бен подается вперед. Сплетая наши пальцы, заводя мои руки над головой и в одно мгновение врываясь поцелуем в мои губы.

От этого в груди взрывается маленькое солнце. Нет, не в груди, а над грудью, когда его губы раскрывают мои, от харггалахт в каждую клеточку тела вплавляется искра. Сумасшедшая искра дикого, животного влечения, не похожего ни на что, и легкий щелчок раскрывшихся дверей ударяет в сознание, как звучание сирены во время налета.

Я с силой отталкиваю Бена, разрывая наш поцелуй.

— Ты сошел с ума!

— Почему? — хрипло интересуется он, и при этом смотрит на меня так, что на губах снова вспыхивает раскрывающий поцелуй, отзывающийся пульсацией в самом низу живота.

Все, на что меня в настоящий момент хватает — это метнуться к двери квартиры, царапнув ключом по замку, а после захлопнуть ее перед носом у Бена. Кажется, он этого не ожидал, да нет, он точно этого не ожидал, иначе разве иртхан — сильный иртхан с их звериной реакцией, позволил бы мне сбежать?

Я прислоняюсь спиной к двери, чувствуя, как бешено колотится сердце, и как горит над грудью ненавистная метка. Я избавилась от одной, чтобы получить другую, и… что это только что было?

Звонок в дверь совпадает с топаньем Гринни. Точнее, полностью его поглощает, и я вздрагиваю.

— Лаура, открой.

Здесь никакой звукоизоляции — ну, или почти никакой, потому что голос Бена я слышу отлично.

— Открой, пожалуйста. Нельзя так заканчивать вечер.

— А как можно? — хрипло интересуюсь я.

Не уверена даже, что он меня слышал, потому что мой голос больше напоминает сдавленный шепот.

— Лаура. Пожалуйста. Я не стану извиняться за то, что тебя целовал. Но я согласен с тем, что поторопился. Позволь мне все объяснить.

Я разворачиваюсь лицом к двери, Гринни нюхает мою ногу. Ее нос смешно тычется в джинсовые брюки, потом она плюхается рядом и зевает.

Я знаю, что Бен прав, и что мне надо открыть, но у меня рука не поднимается. Не знаю, сколько я так стою, слушая тишину, пока она не становится еще тише.

Глазок у меня в квартире замызганный, причем когда я пыталась его протереть, выяснилось, что что-то въелось в стекло, а может, его просто так знатно исцарапали чем-то. Я даже понять не могу, чем, и как им это удалось, тем не менее площадка перед лифтом видна смутно, и она пустая. Наверное, стоило догадаться, что она пустая, потому что харргалахт на моей груди засыпает.

— Сейчас, — тихо говорю я. — Сначала есть, а потом гулять.

Тихо-то как. Так тихо, что слышно биение моего успокаивающегося сердца. Где-то там, во мне, бьется еще одно — сердце ребенка мужчины, которого я… во мне не хватает силы, чтобы произнести «любила» даже в мыслях. Потому что если я так подумаю, прошедшее время закроет все, и это все навсегда останется в прошлом.

Я насыпаю корма для Гринни, сажусь на барный стул и верчу телефон в руках.

Всего один звонок отделяет меня от Торна.

Как я могу так реагировать на Бена? Откуда это во мне? Что это?

Пока Гринни ест, снимаю свитер и смотрю на узор харргалахт. На краях еще алые отблески, как отблески того, что творилось со мной и с моим телом во время этого поцелуя.

Харргалахт.

Я упустила возможность спросить о нем, когда передо мной стоял Арден.

Что это? Что делает эта метка?

Меня немного остужают мысли о том, что говорил Торн — во время нашей последней встречи и по телефону, поэтому телефон я откладываю. Снова одеваюсь, и мы с Гринни идем на прогулку. Недолгую, потому что из глубины парка доносится какой-то пьяный хохот, а искать дополнительные приключения на свою пятую точку — это уже перебор.

Торн действительно отнимет у меня ребенка? Нашего ребенка?

Он действительно сможет это сделать?

Я не могу перестать о нем думать. Больше того, я не могу перестать думать о нем так — словно поцелуй Бена разбудил во мне что-то, что я сама в себе запечатала. Сейчас, стоит мне представить губы Торна на своих, кожа мгновенно покрывается мурашками, а я вся превращаюсь в оголенный провод. Тот, до которого где ни дотронься — искры. Совсем не такие, как сегодня, в лифте, искры, от которых больно, сладко, безумно горячо и так же безумно холодно.

Такими были его прикосновения. Такими были его поцелуи.

Он весь… такой. И мне безумно, отчаянно его не хватает.

В Ферверне сейчас около четырех часов дня, и мне кажется, что если я наберу его номер, все изменится. Возможно, это мне только кажется. Я смотрю на телефон и продолжаю об этом думать.

Возможно…

Я возвращаюсь домой с этой мыслью. Прокручиваю в голове все события, снова и снова, и снова и снова натыкаюсь на его равнодушное: «Это больше не повторится».

«Животом на стол, ноги раздвинь».

«Если бы у нас был ребенок, Лаура, я бы не позволил тебе к нему даже приблизиться».

Нет, я не знаю его, и никогда не знала.

Ворочаясь с боку на бок, я сжимаю в руках телефон. Чувствую, как он выскальзывает из расслабленных пальцев, но сопротивляться этому уже нет сил. Под тихое сопение Гринни я проваливаюсь в глубину сна.