Глава 14

Кольцо было совсем не похоже на кольцо, которое мне подарил Торн. В смысле, я выбирала так, чтобы оно было не похоже, а Бен, если и имел свои мысли на эту тему, вообще никак их не озвучил. Что меня, несомненно, радовало. Потому что если бы он хоть заикнулся об этом, я бы развернулась и ушла прямо из магазина, но он не заикнулся. Он вообще выключил свой сарказм, ни коим образом не проявляя его, пока мы ходили по ювелирным бутикам. Разве что отказался мне покупать самое простое, которое я выбрала исключительно чтобы выбрать.

— Свадьба у нас будет на двоих, но это не значит, что ты не будешь со мной появляться на людях, — сообщил он. — Хочешь, чтобы меня назвали жмотом столетия?

Я понятия не имела, кто из его окружения на глаз может определить стоимость кольца (но если у него есть знакомые, натасканные на роскошь как Ингрид, то наверняка могут), поэтому на такой компромисс согласилась. В итоге мой палец украшал роскошный ободок из белого золота, усыпанный ночными бриллиантами. Камня, который есть только в Рагране — с легким сиреневым отливом, напоминающим ночное небо.

В общем, у меня снова было помолвочное кольцо.

И сумма, на которую мы с Лари договаривались, потому что я согласовала те фотки, на которых не было видно харргалахт. Бен обещал, что они нигде не появятся, и я решила ему довериться. В конце концов, странно было бы не доверять тому, за кого собираешься замуж, и без конца ломиться в стену, где предполагалась дверь.

Под стеной я подразумевала Торна.

А под дверью — наши с ним несостоявшиеся отношения.

Пустота, которая с каждым днем все больше разрасталась там, где могли бы быть чувства, мне ничуть не мешала. Наверное, чем дальше, тем будет проще. Сегодня ночью мне, например, Торн не снился. Проснувшись в одиночестве, я долго смотрела на пустую половину кровати и думала о том, как безумно мне хотелось бы… там, в том прошлом, где дверь все-таки была… проснуться именно рядом с ним.

Дурацкие мысли провоцировали дурацкие слезы, но я все равно не могла от них избавиться. Для меня было очевидно, что от Торна во мне не только малыш, которого я пока даже не чувствую (странно, но с момента приезда в Рагран меня ни разу не тошнило и не штормило), но и нечто большее. Странная межпространственная связь, которую не разорвать границей между странами и простым «мы решили, что поторопились».

Или что я там сказала в ту ночь?

Сейчас события казались смазанными, затертыми, я помнила скорее чувства. Это ощущение падения в пропасть, а еще его взгляд. Что было бы, если бы я не сказала тех слов?

— Вирр?

— Гринни, умница ты моя.

Я все-таки села на постели, выбрасывая себя в реальность из совсем ненужного состояния. Что было бы, я уже не узнаю. Зато я знаю, что было после, и это весьма показательно. Мужчина, который вышвыривает мою семью из страны и приказывает мне лечь животом на стол, моего ребенка воспитывать не будет.

Я сходила в душ, после чего вслед за пританцовывающей от нетерпения пушистой мелочью отправилась на кухню. Пока она ела, я старалась не думать про Верража. Чтобы не думать, включила визор, на местных рагранских шли какие-то совершенно неинтересные шоу, и я ткнула в международный. Там говорили про политику Аронгары, и я оставила диктора болтать фоном, а сама болтала ногой, представляя своего малыша.

Каким он будет?

Вчера, пока мы ходили по магазинам, Бен сказал, что Арден перегнул, и что такой всплеск — как был у меня на фотосессии — это скорее проекция моих очень сильных эмоций. Что ничего страшного мне не грозит, но все равно, чем скорее я перееду к нему, тем лучше. Я сказала, что перееду после свадьбы, а до этого просто всегда буду на связи. Честно говоря, меня успокаивала его уверенность. То, что Арден действительно мог перегнуть — да хотя бы по приказу Торна — я не сомневалась.

Ну не был бы Бен настолько спокойным, если бы мне грозила серьезная опасность. Тем более что чувствовала я себя и правда замечательно, а когда на мне ледяным пламенем вспыхнула харргалахт, я вообще этого не заметила, потому что парила.

— Все у нас с тобой будет хорошо, солнышко, — сказала я и погладила живот. — Или льдинка? Как тебя лучше называть?

Странное чувство, но в это мгновение мои пальцы ужалило. Слегка, как если бы я и впрямь прикоснулась ко льду. Разумеется, это не мог быть ребенок — сколько там ему, он еще просто комочек жизни, но все-таки…

— Что? Значит, льдинка? — уточнила я. И добавила: — Жду не дождусь УЗИ. Безумно хочу на тебя посмотреть!

— … очевидно, будущая первая ферна, Солливер Ригхарн.

Это напоминало пощечину или резкий рывок, когда меня просто вышвырнуло в Хаймарг. Я подняла на визор глаза, чтобы увидеть выходящих из Ригн Свихт Торна и Ригхарн. Крупным планом показали их соединенные руки и кольцо у нее на пальце.

— Официального заявления от пресс-службы ферна Ландерстерга пока не было, но мы прекрасно понимаем, к чему все идет. Напомним, Солливер Ригхарн — известная во всем мире модель и дочь…

Я щелкнула пультом, но избавиться от стоящей перед глазами картинки не могла. Не от кольца, один в один напоминающего мое, которое разлетелось крошкой в ладони Торна. От сплетенных пальцев, сливающихся воедино ладоней, от поворота ее головы, когда ее локон скользит на его рукав.

И руки.

Их руки, сплетающиеся так же, как могли сплетаться их тела.

Меня затошнило.

Кажется, впервые за все время в Рагране меня всерьез затошнило. Понимая, что сейчас распрощаюсь с выпитым стаканом воды, я подскочила и поняла, что пластинка пульта намертво прилипла к моей руке.

Точнее, примерзла.

А с моих пальцев течет ледяное пламя, рассыпающееся снежными искрами.

Оно впитывается в несчастный пульт, который уже полностью покрыт инеем, на пол падают снежинки. Я глубоко вздыхаю, и вдруг понимаю, что Бен мне не поможет. Мне вообще никто не поможет, потому что с телефоном я сделаю то же самое, как и с собственным ухом. А потом превращусь в ледяную статую и навеки останусь в этой заморозке, если сейчас все это не прекращу.

— Льдинка, — я прикладываю нормальную ладонь к животу. — Эй, льдинка. А ну прекращай. Ты уже напугала маму до икоты, а сейчас напугаешь еще и Гринни.

На пальцах продолжает искрить, и про Гринни я не шучу. Виари, которая только что с наслаждением ела, сейчас смотрит на меня большими глазами, шерстинки стоят перпендикулярно телу, из-за чего она напоминает шарик. Который продолжает раздуваться от страха.

— Льдиночка, — повторяю я, слушая отклик внутри себя. Стараясь выровнять дыхание: — Это я тебя напугала, правда? Прости, я больше так не буду. Обещаю. Я больше никогда-никогда не заставлю тебя волноваться, и никому не позволю.

Как ни странно, но сердце у меня и впрямь бьется ровнее. Ладонь продолжает покалывать, но искр становится меньше, и я сосредотачиваюсь на этом ощущении. На этом чувстве. На тепле, когда думаю о том или о той, кто сейчас внутри — почему-то именно сейчас мне кажется, что это девочка. Я представляю крохотное существо, и любви становится столько, что на глаза наворачиваются слезы. Дыхание снова перехватывает, но на этот раз от тихой, счастливой нежности.

— Я люблю тебя, — говорю тихо. — Слышишь? Я так тебя люблю…

Раздается какой-то хруст, и Гринни подпрыгивает. Я перевожу взгляд на пол и вижу, что там валяется пульт, который натурально отвалился от моей руки. Рука больше не ледяная, пламени нет, внутри такое тихое, спокойное умиротворение. Я наклоняюсь, чтобы поднять пульт, говорю шепотом:

— Все хорошо, гулять пойдем чуть позже.

А после иду к дивану и ложусь. Так мы и лежим в тишине, под биение моего сердца, и, наверное, под ее. Просто оно такое крохотное, это сердечко, что я еще не могу его слышать, но осознание этого заставляет меня понимать: в задницу Торна. В задницу Солливер Ригхарн. В задницу все, что может заставить волноваться мою малышку.

 — Тебе нравится Бен? — спрашиваю я.

Глупо ждать ответа, но мне в пальцы опять ударяет легкими искрами. Она откликается на мои чувства, не на слова, но я думаю, что Бен ей нравится. Потому что иначе она не позволила бы мне к нему даже приблизиться. Она всегда откликается на сильные чувства и эмоции, а с Беном я ни разу не вспыхнула ледяным пламенем. И это хорошо. Это действительно хорошо, в сложившихся обстоятельствах — то, что надо.

Не знаю, сколько мы так лежим, пока к нам подползает Гринни.

Я все-таки поднимаюсь, иду за телефоном.

— Бен, — говорю без предисловий, — я сейчас фонтанировала ледяным пламенем.

Все это — неестественно-спокойно, потому что иначе…

— Что?!

— Просто приезжай, когда сможешь. Сейчас все хорошо, мне кажется, ребенок реагирует на мои чувства.

Я нажимаю отбой, чтобы не углубляться в тему, потом вместе с телефоном возвращаюсь на диван. Смотрю и читаю про малышей на первом и втором месяцах — пытаюсь понять, сколько же ей? Гринни приплясывает рядом, но я не готова идти с ней на улицу. Несмотря на то, что мне удалось нас успокоить, ледяное пламя посреди Раграна — не то, что стоит афишировать. Читаю про малышей, и улыбаюсь — это успокаивает, а мне сейчас нужно отвлечься, причем чем дальше я уйду от темы Торна и его новой первой ферны, тем лучше.

Я рассматриваю крохотные эмбрионы на картинках, и улыбаюсь.

На кого будет похожа моя льдинка? На меня, или…

На этой мысли я резко закрываю вкладки с описанием первых месяцев беременности и иду в соцсеть к Лари. На фото, где я парю, десятки тысяч комментариев, наверняка самых разных, но я даже их не читаю. Листаю фото, рассматривая летящее платье, алые ленты, мои раскинутые, как в полете, руки.

Мне оставалось два шага до «Эрвилль де Олис», но сейчас у меня есть нечто гораздо более ценное. Моя льдинка. А шоу…

Я неожиданно подскакиваю на диване.

Идея, которая приходит в мне в голову, совершенно сумасшедшая, и она не вяжется с тем, что происходит в моей жизни. Тем не менее она вяжется с ним гораздо больше, чем исполнение трюков в «Эрвилль де Олис», и с каждым мгновением кажется мне все более и более реалистичной.

Хотя и безумно далекой.

Что, если мне сделать свое шоу?

Эта идея настолько меня захватывает, что я с трудом заставляю себя остаться на диване, не бегать, не прыгать и вообще не совершать никаких резких движений, потому что внутри у меня совершенно непредсказуемая Льдинка. Зато единственный мой друг (не считая Гринни) — смартфон, туда я сейчас и пишу.

Аэрошоу?

Знак вопроса выделяю пожирнее и подчеркиваю. У Эрвилль де Олис изначально была задумка связать театр и ледовое шоу, ленты туда добавились уже чуть позже, в качестве акробатических трюков, а я сейчас думаю — каково это, сделать шоу, которое полностью в воздухе? То есть от начала и до конца. Все в парении. Все на лентах. Все в воздухе.

Меня так захватывает эта идея, что я пишу, пишу и пишу, вываливая в заметки все, что мне приходит в голову, и даже не сразу слышу звонок. А когда слышу, подскакиваю повторно, поднимаю голову, пялюсь на дверь и вспоминаю про Бена.

Гринни уже встречает его, ставит лапы на стену рядом с дверью и верещит, но когда я открываю, разумеется, на нее никто не обращает внимания. Он влетает в квартиру, вглядывается в мое лицо, осматривает от кончиков пальцев до макушки, кажется, вообще сканирует взглядом.

И только потом выдает:

— Ледяное пламя, Лаура? Это была шутка?

— Нет, — я показываю на валяющийся в луже дистанционный пульт.

— Ты полила пульт вместо цветочка?

— Бен! — я уже почти натурально рычу. — Это не смешно.

— Да, это не смешно! — орет он. — Я собрал все штрафы Раграна, пока летел к тебе, чтобы обнаружить, что ты пошутила!

Я снова перевожу взгляд на пульт, и вдруг понимаю, как это выглядит. Девушка, которая самая обычная, не имеющая ни малейшего представления о том, как управляться с пламенем, заявляет, что у нее прорывается ледяное пламя, а «на месте преступления» — просто пульт дистанционного управления в луже. Ничего не сожжено, ничего не подморожено, ну и в целом… это действительно выглядит как шутка. Дурная.

 — У меня с рук текло пламя, — я перехватываю запястье Бена. — Точнее, с руки. Я поняла, что ты не успеешь, и просто попыталась ее успокоить.

— Ее?

— Свою дочь, — я смотрю ему в глаза. — Мне кажется, это девочка.

Он снова всматривается в мое лицо.

— Ты сейчас серьезно?

— А у меня есть причина тебя разыгрывать? Особенно — шутить этим? — Я снова показываю на пульт. — Он просто примерз к моей ладони. Я думала, это все. В смысле… совсем все.

Сейчас, когда он рядом, меня начинает потряхивать. Да, я с этим справилась, но напряжение никуда не делось, то напряжение, которое сидело во мне с той самой минуты, как я увидела первую искру.

— Лаура… — хрипло говорит он, но я перебиваю:

— И когда я поняла, что только я могу спасти себя… и ее… и ее, — я кивнула на Гринни, кружащую вокруг нас, — я поняла, что должна сделать все, что от меня зависит. Я начала говорить с ней. Говорила какую-то ерунду… кажется.

Я уже смутно помню, что я говорила. Помню только любовь.

— Пламя начало слабеть. Потом он отвалился, — я кивнула на пульт. — А потом… я легла на диван и позвонила тебе. Конечно, ты можешь мне не верить, но…

На этот раз договорить мне не позволяет он: просто обнимает и притягивает к себе. Я слышу биение его сердца под ладонью, а еще слышу его слова: «Я собрал все штрафы Раграна, пока летел к тебе…» — но даже эту фразу заглушает сумасшедший шум в ушах. Меня просто несет, и несет не слабо, от этой близости подгибаются колени, а еще снова безумно хочется просто почувствовать его губы на своих. Почувствовать — каково это, когда тебя целует мужчина, который тебя действительно хочет. По-настоящему. Который тебя действительно ценит.

Поэтому я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. Бен явно собирается что-то сказать, но я прикладываю палец к его губам. И целую этот самый палец, чтобы он мог решить, хочет ли он продолжения. Потому что не надо быть гением, чтобы сообразить, что спровоцировало выброс пламени, и почему у меня к руке примерз пульт. Даже если не следить за развитием романа Тэ-Эс, догадаться можно, и я не хочу, чтобы он думал, что это потому что…

Пальцы Бена обхватывают мое запястье, его ладонь осторожно тянет мою руку вниз.

Я никогда раньше не целовалась с открытыми глазами — по крайней мере, с настолько открытыми глазами, здесь и сейчас, в этой реальности, на полную отдавая себе отчет, что происходит. Но сейчас происходит именно это: моя рука падает, и его губы ударяют в мои. Так же, как ударяет взгляд, раскаленный от красных искр в радужке. Дальше уже я сама шагаю к нему, врезаюсь в него, прижимаюсь так, что, кажется, мы становимся продолжением друг друга.

А после падаю в этот совершенно безумный поцелуй.

Этот поцелуй совсем не похож на наши предыдущие (я подумала — наши?), потому что мы смотрим друг другу в глаза. Это немного дико и, честно сказать, возбуждающе. Пусть не настолько, чтобы у меня отключился разум, но когда Бен подхватывает меня на руки и несет на диван, я понимаю, что больше не хочу отступать. Останавливаться тоже больше не хочу, и поэтому, оказавшись на его коленях с разведенными бедрами, снова его целую.

Бен зарывается пальцами в мои волосы, и от этого прикосновения через все тело протягиваются тысячи раскаленных ниточек. Мне хочется большего — гораздо большего, чем было до этого, и чем когда-либо было вообще. Поэтому я касаюсь его рубашки пальцами, той кромки, где заканчивается ткань и начинается вырез, и слышу его хриплый выдох, перетекающий из него в меня. Хотя может быть, дело не в рубашке — я отчетливо чувствую твердость, упирающуюся мне в бедро, и от этого совершенно срывает крышу.

Потому что я чуть сдвигаюсь, и на сей раз это уже не выдох, это рычание:

— Лаур-р-ра.

Его глаза темные, но искры пламени в них — как летящие искры от костра в ночи.

Когда-нибудь я ему об этом скажу. Наверное. А пока просто облизываю припухшие губы и расстегиваю верхнюю пуговицу на рубашке.

Глаза у него темнеют еще сильнее, а искры становятся ярче. В тот момент, когда я цепляю пальцами вторую, Бен перехватывает мои запястья.

— Все. Хватит. Еще пара минут — и я уже не смогу остановиться.

— А нам надо останавливаться?

— Надо. Мне. Я, может, тот еще набл, но я точно не собираюсь пользоваться тем, что сейчас происходит.

Ну… прилетели.

Я резко шарахаюсь назад, но Бен, к счастью, иртхан. Поэтому мое резко, которое могло закончиться неудачным падением, заканчивается тем, что я оказываюсь на диване на спине, а он сверху нависает надо мной. Перехватывает мою руку и чуть ли не силой ведет ее туда, где… в общем, кладет на то, что я только что чувствовала между ног.

— Ты же взрослая девочка, Лаура? — говорит почти зло. — И сто процентов понимаешь, что это значит. Трахнуть тебя мне хочется больше всего на свете, но если я сделаю это сейчас, я, к наблам, больше никогда не посмотрю в зеркало. Поэтому давай просто сделаем вид, что этот диалог нам понадобился в первый и последний раз в жизни. Я до одури тебя хочу. Но я сказал — когда ты будешь готова. О’кей?

Он это говорит так, что мне хочется отползти куда-нибудь подальше, но на этом диване некуда ползти. Еще и Гринни подползла, и смотрит на меня — то есть на нас — большими глазами: а что это у вас здесь происходит?

Ничего.

Ну или почти ничего.

Или произошло гораздо больше, чем я могла себе представить — потому что мой взгляд по-прежнему в вырезе его рубашки, на груди, а моя грудь вздымается так часто, как если бы я пробежала марафон на Соурских играх и взяла первое место. Правда, торчащие соски к первому месту не имеют никакого отношения, и Бен явно не о спорте думает, потому что сглатывает и отстраняется, увлекая меня за собой.

Теперь, когда я снова сижу, здраво мыслить как-то легче.

— Я хотела тебя целовать, — говорю я, и голос становится низким до хрипотцы. — И не только.

— Я знаю, — выдох у него получается каким-то рваным, а кадык дергается. — Пойдем, выведем твою живность, пока не случилось непоправимого.

— Нашу, — поправляю я.

Бен кивает.

— А потом вместе соберем вещи. Ты переезжаешь ко мне.