Глава 14

Глава 14

Михаил

Она сказала это с улыбкой. Легкой, живой, почти прежней, той самой Пчелкиной улыбкой, которая за эти дни успела въесться мне под кожу крепче дыма в рабочую куртку. Стояла передо мной у дорожки, с телефоном в руке, раскрасневшаяся после поцелуя, после всего, что между нами случилось так быстро, что я сам еще не успел разложить внутри по полкам. Только теперь в ее улыбке была маленькая дрожь, которую она прятала за шуткой. Через три дня. Я смотрел на экран ее телефона, где простыми университетскими словами было написано то, что медведь во мне принимать отказывался: «закончить практику через три дня». Как будто она вещь, чемодан, папка с отчетом. Как будто можно просто приехать, посадить Лену в машину, увезти в город, вернуть к прежней жизни. Как будто за три дня можно закрыть то, что открылось в лесу, на пасеке, на речке, на моем крыльце, где она ела мед ложкой и смотрела так, что я уже тогда понял: пропал.

Не отпускать.

Зверь тяжело поднялся во мне.

Не отпускать. Оставить.

Забрать в дом, поставить перед ней все банки с медом, привести Зою, Палкана, показать любую полку, любой улей, любую тропу, лишь бы она поняла: здесь ей есть место.

У нас. У меня.

Человек во мне в это время держал лицо. Хорошо держал, надеюсь. Потому что рядом стояла Лена, и ей нужен был не зверь, который скребет когтями землю от одной мысли об отъезде, а мужчина, который помнит собственные слова: истинная — не повод забрать человека. Я сам это сказал. Сам дал ей выбор. И теперь должен был выдержать собственную честность, даже если медведь внутри готов был перегрызть ремень безопасности у любой машины, что посмеет увезти ее с усадьбы.

— Напишу, — сказал я, возвращая ей телефон. Голос вышел ровный, сухой, хозяйский. Ненавижу этот свой голос, когда внутри все горит. — Про тайны писать не буду, но смелость отмечу.

— И ответственность, — тут же добавила она, пряча телефон в карман. — А то если там будет только «смелая», куратор решит, что я тут по деревьям лазила и волков гоняла. Хотя, с другой стороны, это тоже правда.

— Ты еще и мед дегустировала.

— Вот! Многопрофильность. Запиши: проявила интерес к продукции хозяйства, проводила органолептическую оценку с высокой вовлеченностью.

Я кивнул, но, кажется, улыбнулся хуже обычного. Лена заметила. Она вообще замечала больше, чем показывала. Подняла на меня глаза, и на секунду между нами повисло то, о чем она шутила, но не называла. Три дня. Я хотел сказать сразу: оставайся. Не уезжай. Сделай диплом у меня. Работай на пасеке. Живи в домике, в большом доме, где захочешь. Я буду возить тебя в город, если надо, найду все, что нужно для университета, достану любые бумаги, подпишу, позвоню, договорюсь. Только не уезжай через три дня. Но если бы сказал это сейчас, это прозвучало бы как давление. А я не имел на это права.

От кухни донесся голос Зои, она ругалась с Федей из-за досок у «Рябины», Палкан гавкнул возле ворот, и в это же мгновение со стороны подъездной дороги послышался звук мотора. Я повернулся раньше, чем понял, что меня насторожило. Машина была чужая, легковая, городская, с пылью на боках, но без привычной деревенской усталости. Остановилась у ворот, водитель посигналил коротко, будто на всякий случай. Лена тоже обернулась, прищурилась, потом вдруг радостно выдохнула:

— Ой, это, кажется, наши.

Наши.

Медведь внутри поднял голову.

Из машины первым вышел мужчина лет сорока пяти в легкой рубашке и брюках, с папкой под мышкой и лицом человека, который привык произносить фразы «согласно программе практики» и «потом приложите отчет». Я узнал куратора по видеосвязи: Сергей Павлович, кафедра, ответственный за практикантов. Вторым выскочил парень. Светловолосый, худой, улыбчивый, городской до кончиков кроссовок, в футболке с университетской эмблемой. Он оглядел двор, пасеку, домики, потом увидел Лену и расплылся так широко, будто весь путь ехал именно ради этой улыбки.

— Ленка! — крикнул он, махая рукой. — Ну что, выжила среди пчел?

Я услышал это «Ленка» и впервые за последние сутки по-настоящему пожалел, что на дворе день, вокруг люди и превращаться без причины нельзя. Имя у нее было Лена. Для меня — Лена. Иногда Пчелкина, когда надо удержать себя в руках. Елена Вячеславовна, когда хотелось спрятаться за формальность. И Пчелка, когда нежность накрывала с головой. Но этот парень произнес «Ленка» легко, привычно, как будто имел право брать ее имя без спроса, обнимать его, трепать, смеяться над ним. Зверь во мне зарычал низко и нехорошо.

Лена рассмеялась. Искренне. Сделала шаг к ним, и парень тоже шагнул, обогнул Сергея Павловича, подхватил ее в дружеское объятие. Ничего особенного. Обычный студенческий жест. Он не прижал ее надолго, не сделал ничего лишнего, просто обнял и отпустил. Вполне невинно. Только моя рука почему-то сжалась на ремне так, что кожа затрещала.

— Почти привыкла, — сказала Лена, отступая. Щеки у нее порозовели, но от радости, от неловкости встречи, от того, что ее мир из университета вдруг въехал на мою землю. — Артем, ты-то откуда? Сергей Павлович, здравствуйте! Вы же писали, что через три дня.

— Добрый день, Елена. Михаил Анатольевич, рад наконец увидеть ваше хозяйство лично, — куратор протянул мне руку, и я пожал ее аккуратно, потому что медведь в этот момент считал силу рукопожатия допустимым способом воспитания окружающих. — Мы забирали ребят из соседнего села, решили заехать предупредить лично, посмотреть условия, забрать промежуточные подписи. Артем напросился, сказал, что у вас тут его одногруппница пропала среди пчел.

— Я не пропала, — возмутилась Лена. — Я прохожу практику с высоким уровнем событийности.

— Слышал, — Артем усмехнулся и огляделся. — Тут вообще все как в кино. Домики, ульи, лес. Красота. Я бы тоже тут практику проходил, а не на складе комбикорма, где единственная романтика — погоня за мышью по имени Геннадий.

Лена снова рассмеялась, и мне захотелось принести ей чай. Срочно. Без всякой связи. Просто чтобы она взяла кружку из моих рук, а не стояла рядом с этим Артемом, который говорил быстро, свободно и явно знал ее гораздо лучше меня. Я пошел на веранду, взял чайник, достал кружку. Зоя перехватила меня взглядом из кухни, посмотрела на двор, потом на меня и медленно, очень довольно прищурилась.

— Ох, Мишка, — сказала она почти ласково. — Гляди, не раздави чайник, ревнивый ты наш.

— Зоя.

— А что Зоя? Я молчу. Я вообще немая как рыба.

— Гости приехали.

— Вижу. Один гость с папкой, второй с косым взглядом на нашу Лену. Неси чай. Только не рычи, а то пчелы испугаются.

Я взял поднос. Чай, чашки, мед, булочки. Потому что если Артем собрался стоять рядом с Леной и смеяться своим городским смехом, то пусть хотя бы делает это с занятыми руками. На веранде я поставил поднос на стол громче, чем требовалось. Сергей Павлович оживился, начал задавать вопросы про условия практики, технику безопасности, содержание пчелосемей, перечень работ. Я отвечал. Вежливо, подробно, ровно. Так ровно, что Лена пару раз косилась на меня с подозрением. Артем тем временем то фотографировал домики, то шептал Лене что-то про их группу, то показывал ей в телефоне, как кто-то из одногруппников застрял на ферме с коровами.

— Михаил Анатольевич, — Сергей Павлович перелистнул бумаги. — Елена у вас участвовала в осмотре семей, учете медоносов, работе с туристической частью?

— Участвовала, — сказал я. — Ответственная. Быстро учится. Ведет дневник. Соблюдает указания.

Лена подавилась чаем. Артем хмыкнул.

— Ленка и указания? — весело сказал он. — Михаил Анатольевич, вы уверены, что это наша Пчелкина? Она на втором курсе с преподавателем спорила сорок минут, потому что в методичке была ошибка по срокам цветения клевера.

— И я была права, — тут же отозвалась Лена. — Между прочим, потом методичку исправили.

— Она и здесь спорит, — сказал я, не удержавшись. — Иногда с пользой.

— Иногда? — Лена повернулась ко мне.

— Часто.

— Уже лучше.

Артем положил руку ей на плечо, дружески, на секунду, будто подтверждал ее победу в споре. Смешной жест. Но мой рык вырвался раньше, чем я успел его остановить. Не медвежий в полную силу. Скорее глухое грудное предупреждение, похожее на кашель только для тех, кто очень хочет сохранить приличия. Сергей Павлович замолчал на полуслове. Артем убрал руку. Лена медленно повернула голову ко мне. В глазах у нее вспыхнуло понимание, потом такое удовольствие, что мне захотелось провалиться под веранду.

— Горло, — сказал я.

Зоя за моей спиной предательски весело кашлянула.

— Чай с медом, — невозмутимо предложила Лена, пододвигая мне чашку. — Помогает от внезапных приступов… першения в горле.

Артем посмотрел на нее, потом на меня, потом опять на нее. Улыбка у него стала осторожнее, зато интереснее. Парень был не дурак. Это мне в нем сразу не понравилось.

— А у вас тут, я смотрю, все серьезно, — протянул он.

— Практика серьезная, — ответила Лена быстро, но покраснела.

— Конечно, практика.

Я забрал с пола коробку с образцами упаковки, которую Сергей Павлович попросил показать, потому что Артем уже потянулся к ней, и этот мелкий жест раздражал меня до ужаса. Коробка была легкая, парень спокойно донес бы, но я снял ее у него из рук.

— Я сам.

— Да я помогу, — сказал Артем.

— Не нужно.

Лена спрятала улыбку в чашке. Сергей Павлович сделал вид, что изучает этикетку на банке меда, Зоя у кухни открыто наслаждалась представлением. Я понимал, что выгляжу как медведь возле бочки с медом, к которой подошли дети. Понимал. Остановиться не получалось. Я принес Лене чай, хотя ее чашка еще была наполовину полна. Подвинул ей булочку, потом мед, потом салфетку. Ответил за нее на вопрос куратора про условия проживания так подробно, что она под столом носком кроссовка пнула меня в ботинок. Несильно. Но выразительно.

— Михаил Анатольевич, — сказала она сладко, когда Сергей Павлович ушел с Зоей смотреть гостевые домики, а Артем отошел к машине за папкой, — вы меня что, ревнуете?

— Контролирую территорию.

Она подняла брови.

— А я территория?

Я замолчал. Очень хотелось сказать: нет, ты сердце этого места, с того дня как вышла из автобуса. Нет, ты не территория, ты человек, который может уехать через три дня, и я не знаю, как жить с этой мыслью. Нет, Лена, я не имею права контролировать тебя, но зверь во мне уже мысленно обвел вокруг тебя круг и готов объяснять каждому городскому Артему разницу между дружеским объятием и желанием жить.

— Нет, — сказал я. — Вы… Лена.

Она смотрела на меня без улыбки. Вернее, улыбка осталась где-то в уголках губ, но глаза стали мягче. Я сам понял, что сказал больше, чем собирался. Слишком коротко для признания, слишком прямо для шутки. Лена опустила взгляд на стол, провела пальцем по краю чашки.

— Я не его, если вы об этом, — тихо сказала она. — Артем хороший. Просто друг. Одногруппник. Он всех обнимает.

— Я понял.

— По вашему рыку было не похоже.

— Горло.

— Угу. Медвежье.

И она улыбнулась. Я выдохнул, потому что внутри хоть немного разжалась пружина из нервов. Но следом пришла другая тяжесть. Артем — друг. Куратор — на пару часов. Машина — уедет сегодня. Другая машина приедет через три дня. И тогда ревновать будет не к кому. Тогда останется дорога, пустой домик, кружка, которую она держала, лопата у крыльца и баночка меда, которую она наверняка не доест только потому, что Зоя сунет ей с собой три новых.

Они пробыли до полудня. Сергей Павлович осмотрел пасеку издалека, выслушал мой рассказ, поставил подписи, похвалил условия, сказал, что «база у вас, Михаил Анатольевич, образцовая, можно сотрудничать на постоянной основе». Артем купил у Зои две банки меда.

Перед отъездом он снова хотел обнять ее, но на этот раз оглянулся на меня, как на предупреждающий знак у лесной дороги. Лена увидела, закатила глаза и сама быстро обняла его одной рукой.

— Езжай уже, а то Михаил Анатольевич решит, что ты мешаешь производственному процессу.

— Я и так мешаю, — Артем усмехнулся. — Ленка, держись. Через три дня вернемся за тобой. Не влюбись тут в кого-нибудь окончательно, а то город тебя потеряет.

Лена замерла на полсекунды. Я тоже. Потом она бодро толкнула его в плечо.

— Езжай, пророк комбикормовый.

Машина выехала за ворота, пыль поднялась над дорогой, Палкан проводил ее коротким лаем. Лена стояла рядом со мной и смотрела вслед. Я не знал, о чем она думает. О городе? О друзьях? О том, что через три дня ей правда надо уезжать? Потом она повернулась ко мне и попыталась улыбнуться.

— Ну что, характеристику будешь писать?

— Буду.

— Только без «склонна доводить руководителя до медвежьего рыка».

После обеда она ушла к себе приводить дневник в порядок, а я сел в кабинете за стол, на котором обычно считал заказы, накладные, отправки, закупки и прочие хозяйственные вопросы. Лист характеристики лежал передо мной белый, официальный и совершенно бездушный. Я написал: «За время прохождения производственной практики студентка Пчелкина Елена Вячеславовна проявила себя ответственной, исполнительной, внимательной к деталям». Остановился. Ручка зависла над бумагой.

Ответственная — да. Исполнительная — даже через чур. Внимательная — очень. Проявила интерес к пчеловодству — как будто ее интерес можно уместить в эту сухую строку. Она проявила интерес к пчелам, к меду, к домикам, к Палкану, к лесу, к моим шрамам, к моей шерсти, к тому, как жить с тайной и не отступить. Я хотел написать: «Оставьте ее мне». Глупо, незаконно, смешно. Написать внизу крупно, чтобы куратор подавился своим «через три дня». Вместо этого вывел: «Рекомендуется к дальнейшему прохождению практической подготовки на базе хозяйства Медвежич М.А., в том числе для выполнения дипломного проекта по теме медоносной базы и организации пасечного хозяйства».

Вот так. Выбор. Дверь. Не цепь. Я мог предложить ей вернуться на диплом, на лето, на работу, на исследование. Мог оформить все правильно. Позвонить в университет, согласовать, дать документы, показать рентабельность, медосбор, маршруты для туристов. Все, что угодно, лишь бы у нее был путь назад, если она захочет. Если. Это слово я ненавидел почти так же сильно, как сообщение куратора.

К вечеру я переписал характеристику начисто, подготовил бумаги, проверил плечо, выслушал от Зои, что «если не скажешь девке прямо, я тебя половником стукну, и это будет хуже лопаты», отмахнулся от Феди, который хотел обсудить доски, и вышел на улицу. Усадьба уже стихла. Туристы ушли в домики, пасека гудела мягче, солнце клонилось к лесу, на крыльце Лены горел теплый свет. Я шел по дорожке медленно, с папкой в руке, и каждый шаг давался тяжелее, чем бой с волком. С волком все было просто. Он бросился — я встал. Он угрожал — я ударил. А тут надо было говорить. Не как начальник практики. Не как оборотень, нашедший истинную. Как мужчина, который боится, что маленькая светлая Пчелка улыбнется, скажет «спасибо за практику» и уедет, оставив после себя запах меда, мокрые сапоги, лопату у крыльца и дыру в моей тихой, налаженной жизни.

Я поднялся на ступеньку и постучал. Внутри что-то шуршало, потом шаги приблизились к двери. Сердце ударило тяжело, зверь затих, даже дыхание стало осторожным. Дверь открылась. Лена стояла в домашнем сарафане, с распущенными волосами, с ручкой за ухом и пятнышком чернил на пальце. На столе за ее спиной лежал дневник практики, рядом открытая банка меда и недоеденная булочка.

— Михаил Анатольевич? — она улыбнулась, но глаза сразу стали внимательными. — Что-то случилось?

Я сжал папку крепче и заставил себя смотреть прямо на нее.

— Лена, можно войти? Нам надо поговорить.