Глава 13

Глава 13

На поляне Михаил остановился.

— Если станет страшно, скажешь. Я сразу обернусь обратно.

— Хорошо.

— Не подходи, пока я не сяду.

— Хорошо.

— Лена.

— Что?

— Дыши.

Я набрала воздуха и вдруг поняла, что действительно забыла дышать. Кивнула. Он отошел на несколько шагов, снял рубашку, потому что после вчерашней бедной погибшей рубашки, видимо, решил не устраивать повторное жертвоприношение гардероба. Я честно отвернулась. Почти честно. Глаза, правда, успели зацепить широкую спину, бинт на плече, линии мышц, и я резко уставилась на березу. Береза была прекрасна. Береза не смущала. У березы не было широченной мышцастой спины и рельефного пресса.

За спиной раздался низкий глухой звук, потом шорох, тяжелый выдох, шелест травы. Я повернулась, когда стало тихо.

На поляне сидел огромный бурый медведь.

Да, я уже видела его в лесу. Но тогда все было рывком, страхом, волком, треском ткани и рыком, от которого колени забыли, что они часть скелета. Сейчас он сидел спокойно, на расстоянии, с поднятой головой, тяжелый, мощный, золотисто-бурый в солнечных пятнах. Шерсть на плечах лежала густо, лапы были такими, что моя лопата рядом с ними выглядела бы зубочисткой, а морда… морда смотрела на меня с таким человеческим, виноватым терпением, что я вдруг тихо рассмеялась. Не потому что смешно. Потому что иначе можно было заплакать от того, какой большой стал мой мир за последние сутки.

— Это все еще ты? — спросила я глупо.

Медведь фыркнул. Очень выразительно. Палкан сел рядом и завилял хвостом, как будто говорил: «Да он это, чего непонятного».

Я сделала шаг. Потом второй. Михаил-медведь не двигался, только следил за мной темными глазами. Когда я подошла совсем близко, колени опять чуть ослабли. От масштаба. От силы. От того, что он мог быть таким и все равно сидел передо мной тихо. Я подняла руку и остановилась у самой шерсти.

— Я предупреждаю, если ты сейчас резко фыркнешь или рыкнешь, я могу сказать что-нибудь неприличное.

Он замер еще сильнее. Я коснулась.

Шерсть оказалась теплой, плотной, грубее сверху и мягче у основания. Под пальцами чувствовалась живая сила. Я провела ладонью осторожно, потом смелее, по плечу, и внутри что-то мягко развернулось. Страха не осталось. Вообще. Передо мной был медведь, да. Огромный. Опасный. Тот самый, которому я ночью врезала лопатой. Но еще это был Михаил. Тот, кто угощал меня медом, вытащил из реки, дал право сказать нет и смотрел так, будто я драгоценнее всех его ульев вместе взятых.

— Мягкий, — прошептала я.

Медведь довольно фыркнул, низко, почти самодовольно, и я сразу прищурилась.

— Только не гордись. Ты и в облике человека тоже ничего так.

Он снова фыркнул. Палкан гавкнул, будто одобрил. Я рассмеялась, а потом, сама не зная зачем, обняла его за шею насколько получилось. Получилось плохо, потому что обнять медведя такого размера — задача для людей с руками от горизонта до горизонта, но я прижалась щекой к теплой шерсти, вдохнула запах леса, травы, меда и Михаила. Рядом с ним было спокойно.

Когда Михаил отошел к деревьям, чтобы стать человеком, я снова отвернулась к березе. Она уже стала моей лучшей подругой по вопросам приличия. Через минуту он вышел ко мне в рубашке, застегивая последние пуговицы. Волосы взъерошены, взгляд серьезный, плечо, кажется, болит, но он молчит. Я стояла посреди поляны и понимала, что «время подумать» у меня, конечно, было. Просто мысли почему-то все шли в одну сторону, очень высокую, бородатую и способную превращаться в медведя.

— Все в порядке? — спросил он.

— Нет, — честно сказала я. — В порядке уже давно ничего нет. Но мне… не страшно.

Он сделал шаг ближе, остановился.

— Хорошо.

— И ты мне все еще нравишься.

Выпалила и сама удивилась. Видимо, после медведя фильтр речи окончательно сложил полномочия. Михаил смотрел на меня так, что воздух между нами снова стал густым, как липовый мед. Он не двигался. Ждал. Я сама сделала шаг. Потом второй. Подняла голову, потому что до его лица надо было почти восхождение совершать, и положила ладонь ему на грудь.

— Только если ты сейчас скажете «ты уверена, Пчелкина», я могу передумать из вредности.

— Я хотел спросить иначе.

— Как?

— Можно?

Я кивнула. Наверное. Или сказала «да». Или просто потянулась. Потом его рука легла мне на талию, бережно, будто он все еще боялся спугнуть, вторая коснулась щеки, и Михаил наклонился. Первый поцелуй вышел мягким. Осторожным. Он не торопил, и от этого у меня внутри все наоборот сорвалось куда-то вниз, к животу, к коленям, к ладоням, которые сами вцепились в его рубашку. Я отвечала сначала робко, потом смелее, потому что он был теплый, живой, пах лесом и медом, и потому этот поцелуй казался единственной нормальной вещью во всем мире. Его пальцы чуть сильнее сжались на моей талии, но тут же ослабли, будто он сдерживал себя. А я вдруг поняла, что мне нравится даже это — как он держится, как бережет меня.

Когда мы отстранились, я дышала неровно, щеки горели так, что пчелы могли бы использовать меня вместо обогревателя. Михаил смотрел на мои губы, потом поднял глаза, и в его взгляде было столько голодной нежности, что у меня чуть не подогнулись колени, повторно.

— Это входит в программу практики? — прошептала я, чтобы не сказать что-нибудь совсем уж глупое.

— Индивидуальный план, — ответил он низко.

— Очень насыщенный план, Михаил Анатольевич.

— Можем корректировать.

— Нет уж. Раз начали, надо доводить дело до зачета.

Он тихо рассмеялся и коснулся лбом моего лба. Всего на секунду. Потом мы все-таки пошли обратно, потому что пасека, хозяйство, Зоя, туристы и жизнь, как назло, продолжали существовать. Я шла рядом с ним, и ладонь его иногда касалась моей, будто случайно. На третий раз я сама взяла его за руку. Он ничего не сказал, только пальцы сомкнулись вокруг моих.

Усадьба встретила нас обычным шумом: Зоя громыхала посудой, Федя тащил доски к «Рябине», туристы фотографировали ульи издалека, Палкан важно шел впереди, будто только что провел сложные переговоры между человеком и медведем. Я собиралась улизнуть к домику, привести лицо в порядок и записать в дневник что-нибудь приличное, когда в кармане зазвонил телефон. Связь в Медяницах была редким, капризным зверем, поэтому я достала его с удивлением. На экране мигнуло сообщение от куратора.

«Сроки практики сократились. Через три всем практикантам закончить практику. Подготовьте отчет и характеристику.»

Я перечитала два раза. Потом еще. Слова были понятные, обычные, университетские. Через три дня. Отчет. Характеристика. Город. Автобус. Общежитие. А у меня в голове стояла поляна, теплая шерсть под ладонью, его поцелуй и медовый вкус на губах. Михаил заметил, как я застыла, подошел ближе.

— Что случилось?

Я показала ему экран. Он прочитал. Лицо у него стало спокойным, очень спокойным, таким, каким оно было в первые минуты нашего знакомства. Только теперь я уже знала, сколько всего может прятаться под этим спокойствием.

— Через три дня, — сказал он.

Я кивнула, чувствуя, как внутри противно сжался маленький холодный узел. Уезжать не хотелось. Совсем. Но вместо этого я подняла глаза на Михаила и постаралась улыбнуться.

— Значит, Михаил Анатольевич, у нас осталось три дня, чтобы сделать мой отчет таким блестящим, будто я тут только рамки изучала, а не вашу шерсть трогала.

— Лена…

— И характеристику не забудьте. Только, пожалуйста, без фразы «склонна нападать на руководителя практики с лопатой». У университета может возникнуть лишний интерес.

— А если я напишу «смелая»?

— Тогда добавьте «умеет хранить тайны». Мне кажется, это теперь моя главная профессиональная компетенция.