Глава 12

Глава 12

У Медвежича было такое серьезное лицо, будто я только что внесла важную поправку в правила тех безопасности для оборотней, и мне почему-то сразу стало легче.

Не полностью, конечно. Внутри все еще рычали волки, медведи, слова про истинную и мой собственный голос, который признался, что Михаил Анатольевич мне нравится, пока здравый смысл стоял в сторонке и делал вид, что он меня вообще не знает.

Я кивнула, хотя он, наверное, в темноте у крыльца и не разобрал, потом открыла дверь домика, вошла и сразу прислонилась к ней спиной, потому что ноги, кажется, все-таки дождались момента, когда можно прекратить изображать опору цивилизации.

В комнате пахло сухими травами, остывшим деревом и мной — дорогой, пасекой, дымарем, речной водой, страхом, медом и еще чем-то новым, непонятным, что я принесла на себе из леса вместе с правдой.

Я зажгла маленькую лампу, положила дневник практики на стол и посмотрела на него с почти жалостью. Бедная тетрадь. Ей обещали осмотр ульев, медоносы и аккуратные записи. А она за эти дни получила козу Матрену, падение в реку, ночного медведя, волка-оборотня и сведения о том, что руководитель практики может становиться крупным и опасным животным.

Даже для аграрного университета программа получалась насыщенной. Я сняла кофту, повесила на спинку стула, умылась холодной водой из умывальника, долго смотрела в зеркало на свои розовые, усталые, упрямые щеки, на выбившиеся светлые волосы, глаза, которые блестели то ли от шока, то ли от того, что в них поселилось целое стадо медведей и теперь там топталось.

Спать легла быстро, но сон пришел не сразу. Я лежала под легким одеялом, слушала, как за окном шумит ночная трава, как где-то вдалеке вздыхает Палкан, дерево домика тихонько потрескивает после жаркого дня, и каждый раз, когда закрывала глаза, видела то волка, то огромную буро-золотую спину между мной и опасностью, то Михаила за столом на веранде — уже человеком, с перевязанным плечом, с тяжелым взглядом и словами: «Истинная — это дар для оборотня, а не повод забрать человека, как вещь».

После такой фразы нормальная девушка, наверное, должна была бы подумать о границах, будущем, дипломе, разнице в возрасте, о том, что она приехала на месяц, и о прочих серьезных вещах, которые любят ходить строем и портить романтику. Я тоже подумала. Минуты две. Потом воображение снова вернуло меня к тому, как он в лесу закрывал меня собой, как его ладонь держала мою, а голос становился мягче, когда он говорил мое имя без отчества, и я тихо ругнулась в подушку.

Утром проснулась раньше будильника, что само по себе уже выглядело подозрительно. Петух, тот самый деревенский тиран с голосом пожарной сирены, еще только разминался где-то за забором, солнце едва зацепило край занавески, а я уже лежала с открытыми глазами и теперь четко как никогда понимала: мой руководитель практики — медведь.

Оборотень.

Сладкоежка.

Истинный.

Мужчина, который мне нравится так, что хочется одновременно спрятаться в шкаф от неловкости и смущения и выйти к нему в самом красивом сарафане. Организм на это выдал очень стандартный ответ: живот заурчал. Вот за что я себя уважаю — даже судьбоносные переживания у меня не отменяют завтрак. Я встала, потянулась, поморщилась, потому что вчерашние лес, речка и нервная гимнастика оставили в мышцах вежливые напоминания о себе, и полезла в чемодан выбирать одежду для нового этапа отношений с пасекой и ее хозяином.

Выбор занял неприлично много времени. В рабочем комплекте я выглядела практично, но после признания про истинную хотелось выглядеть еще и так, чтобы Михаил Анатольевич не решил, будто его судьба явилась к нему в виде помятого мешка с картошкой. С другой стороны, пасека не место для романтических экспериментов, там пчелы и прочие неприятности. В итоге я надела футболку, удобную юбку поплотнее, кроссовки, собрала волосы в хвост, посмотрела в зеркало и сообщила отражению: «Жить можно. Если смотреть с любовью и издалека». Отражение спорить не стало.

На веранде уже пахло кашей, травяным чаем и свежими лепешками. Зоя хлопотала у стола, Палкан лежал на ступенях с видом почетного сотрудника хозяйства, а Михаил стоял у перил, разговаривая с Федей про какие-то доски для домика «Рябина». Он был в чистой темной рубашке, рукав на раненом плече застегнут не до конца, волосы еще влажные после умывания, лицо спокойное. Очень спокойное. Такое спокойное, что у меня внутри все сразу начало суетиться. Он повернулся, увидел меня, и в этой одной секунде я поймала сразу три слоя: руководитель практики оценивает, выспалась ли студентка; мужчина смотрит на женщину; медведь внутри, наверное, проверяет, цела ли его… вот тут я внутренне споткнулась, потому что слово «истинная» все еще было большое, как шкаф, и стояло посреди мыслей, мешая ходить.

— Доброе утро, — сказала я бодро, но голос получился выше обычного. — Я готова к работе. К пчелам. К медоносам. К тем вещам, которые не превращаются в процессе работы.

Федя кашлянул и быстро посмотрел на Михаила. Зоя у печки замерла с ложкой. Михаил только кивнул, будто я сказала самую обычную вещь на свете.

— Доброе. После завтрака пойдем к ульям. Сегодня все будет спокойно, без леса.

— Тогда день уже обещает быть продуктивным.

Зоя поставила передо мной тарелку и наклонилась ближе, будто поправляла салфетку, хотя салфетка, между нами, лежала идеально.

— Ты, милая, ешь как следует. После больших разговоров у девок аппетит то пропадает, то приходит и просит добавки. У тебя, надеюсь, второй вариант, мне так спокойнее.

— У меня аппетит знаете какой, огогого какой, — ответила я, беря ложку. — Приходит даже без приглашения.

— Вот и славно. Мишка, мед подвинь девочке, а то сидишь, как не при делах.

Михаил молча подвинул ко мне розетку с медом. Я посмотрела на мед, на него, на Зою, которая изображала невинность почти так же убедительно, как коза Матрена возле пакета булочек, и взяла ложку. Сладкое растеклось по каше золотистой дорожкой, и я вдруг улыбнулась. Неловкость не исчезла, но стала съедобной. Это уже хороший прогресс.

На пасеку мы вышли после завтрака. День стоял теплый, светлый, трава блестела после росы, ульи гудели ровно и деловито, будто ничего вчера в лесу не случилось и никаких волков в природе не существует. Михаил выдал мне сетку, перчатки, проверил, как застегнут ворот у куртки, и я очень старалась стоять спокойно. Получалось до тех пор, пока его пальцы не скользнули у самой шеи, поправляя ткань.

Он касался только края сетки, но кожа под воротником все равно отозвалась мелкими горячими мурашками. Я уставилась на ближайший улей и попыталась думать о пчеловодстве. Пчеловодство, как назло, думаться не хотело. Зато отлично думалось о том, что эти руки вчера были лапами. Большими. С когтями. А еще они застегивали на мне рубашку после рыбалки. Прекрасный набор мыслей для девушки, которая должна вести дневник практики, а не дневник сердечных сбоев.

— Пчелкина, рамку, — сказал Михаил, и я встрепенулась.

— Да, конечно, сейчас. Михаил Анатольевич, передайте, пожалуйста, эту… рамку… то есть… лапу… руку! Руку. Господи, руку мне не надо передавать, рамку надо. Со мной все нормально! Просто утро...

Он замер на секунду, потом улыбнулся так, что я чуть не уронила дымарь.

— Да… утро, — согласился он с улыбкой. — Держите рамку двумя руками.

— Благодарю за уточнение. После сегодняшней оговорки мне стоит уточнять все.

— Если начнешь путать дымарь с медведем, скажи.

— Дымарь вообще-то рычит.

— Ну, это как посмотреть.

Вот как с ним работать?

Он стоял рядом, огромный, спокойный, и говорил так ровно, будто между нами не висело его вчерашнее «истинная», а я не пыталась не смотреть на его плечи.

Но именно эта ровность помогала. Он не лез, не давил, не пытался перевести каждую паузу в признание или каждое движение в намек. Объяснял, где матка, показывал расплод, давал мне держать рамку, поправлял, когда я наклоняла ее неловко. Пчелы ползали по сотам, золотистые и полосатые, пахло воском, дымом, солнцем и медом, и в какой-то момент я поняла, что снова дышу нормально.

Даже лучше, чем нормально.

Мне нравилось стоять рядом с ним. Нравилось, как он молча подставлял ладонь под локоть, если я делала шаг назад. Нравилось, как пчелы возле него будто становились спокойнее, как летали вокруг, не суетясь, садились на его рукав и тут же снова взмывали в воздух. Нравилось, что он видел мою усталость раньше меня самой и говорил: «Перерыв», не делая из этого событие.

На перерыве мы сидели в тени у веранды, пили холодный травяной чай, и я записывала в дневник: «Осмотр пчелиных семей. Работа с рамками. Поведение пчел при использовании дымаря». Рядом хотелось приписать: «Руководитель практики сохраняет человеческий облик, но студентка все равно нервничает».

— Михаил, — сказала я, глядя на строчку про пчел, потому что так было проще, — можно вопрос из раздела, который не для дневника?

Он поставил кружку.

— Можно.

— Ты вчера сказал, что покажешь… ну, что можно будет потрогать. Медведя. Я понимаю, что звучит странно, и ты ранен, и вообще мы тут работаем, но мне, кажется, нужно увидеть это не тогда, когда на нас несется волк, а когда никто не несется. Чтобы в голове все уложилось. А то сейчас у меня там все как на складе после студентов: рамки, булочки, волки, истинные, пчелы, лопата.

Он долго молчал. Я уже собралась добавить, что не настаиваю, что можно потом, через неделю, через год, в другой жизни, когда я буду смелее. Но Михаил посмотрел в сторону леса, потом на пасеку, потом на меня.

— Хорошо. Только давай отойдем на край леса.

— То есть прямо сейчас?

— Сейчас. Пока ты не успела придумать десять причин передумать.

— Я бы придумала максимум семь.

— Тем более.

Мы пошли за усадьбу, туда, где луг переходил в редкие березы, а лес еще не был густым. Палкан трусил впереди, довольный, но настороженный, иногда оглядывался на нас, словно тоже понимал важность момента. Я шла рядом с Михаилом. Трава касалась голеней, юбка шуршала, под грудью стало жарко от волнения, ладони вспотели. И все же страха не было. Было ожидание. Любопытство. И странное, почти детское волнение, как перед тем, как тебе обещали показать настоящую тайну.