Глава 11

Глава 11

— Существуют, — ответил он.

— И их много? Ну, в смысле, вы не единственный уникальный экземпляр, к которому университет случайно отправил меня на практику?

— Не единственный. В наших местах есть семьи оборотней. Медведи, волки, рыси реже. Люди обычно не знают о нас. Старики кое о чем догадываются, но у нас тут к лесу привыкли относиться с уважением и лишних вопросов не задавать.

От такого количества информации голова шла кругом, пришлось срочно куснуть булочку, чтобы вернуть себе почву под ногами. Медовая крошка прилипла к губе, я смахнула ее пальцем и заметила, как взгляд Михаила коротко скользнул следом. Воздух на веранде тут же стал плотнее. Я сделала вид, что меня очень заинтересовал узор на чайнике.

— Медвежич — это, получается, не просто фамилия?

— Да, но и фамилия тоже. У нас род старый, медвежий. В деревне меня с детства Медведем звали.

Я поперхнулась чаем, он подался вперед, но я махнула рукой, мол, жива. Потом все же рассмеялась, тихо, нервно, но уже без того ледяного страха, который держал меня в лесу за горло.

— Ладно. Хорошо. Допу-устим. Род старый, шерсть, когти и клыки в комплекте. Волк тоже оборотень, и откуда он тут взялся?

— Чужак. Такие иногда ходят через этот район, если их из стаи выгнали или они сами от всех оторвались. Этот почувствовал меня, возможно, тебя. Я разберусь.

— Вот это твое «разберусь» мне совсем не нравится. Ты говоришь так уверенно, будто у тебя в сарае лежит чемодан с приспособами для разборок с волками.

— Чемодана нет.

— А что есть?

— Опыт.

— Это еще хуже. Опытные люди обычно идут делать опасные вещи с таким лицом, будто мусор вынести собрались.

Он молчал. Я понимала, что лезу не в свое дело. Понимала, что он взрослый, огромный, оборотень, хозяин этого места и вообще сам знает, что и как ему делать. Но царапина на плече была настоящей. Волк оборотень был настоящим. Мой страх за него тоже был настоящим, хотя признавать это вслух я пока не собиралась, у меня и так был насыщенный день.

— Михаил Анатольевич, — сказала я осторожнее, — есть у меня ощущение, знаете-ли, что будто ты что-то не договариваешь.

— У тебя правильное ощущение.

— Спасибо за честность, конечно, но она какая-то раздражающая.

Он опустил глаза, потом снова посмотрел на меня. Его взгляд кардинально изменился. До этого он объяснял мне все как хозяин этого места, как старший, как человек, который обязан успокоить практикантку после непредвиденного превращения. Теперь в его взгляде появилась тяжесть, личная, почти болезненная. Он будто выбирал, сколько правды я выдержу. И мне сразу захотелось сказать, что я все выдержу, что я вообще-то ночью с лопатой на медведя ходила, но язык прилип к небу, потому что эту часть правды, кажется, даже лопата бы не спасла.

— Я понял, что ты моя истинная, в первый день, — выпалил он на одном дыхании.

Его слова дошли до меня не сразу. Они как будто медленно проделали путь через воздух, запах чая, меда и зеленки, зашли в мой через мой усталый мозг, постучали в дверь и спросили: «Нам куда?» Я сидела с булочкой в руке и смотрела на Михаила. Он больше не прятался за официальным «Елена Вячеславовна», не говорил «практика» или «Пчелкина», не смотрел в сторону. Просто сидел напротив, очень спокойный внешне и совсем не спокойный внутри, если верить тому, как напряглось все его телости.

— В первый день? — переспросила я.

— Да.

— То есть, ты что-то понял когда я съела треть банки меда?

— Да. Так решил медведь, причем раньше, чем я успел оценить ущерб.

Я уставилась на него. Потом на банку меда. Потом снова на него. Истинная. Слово было такое красивое, даже сказочное, с привкусом чего-то обязательного и огромного. Из тех слов, которые в романах на обложках сияют золотом, а в жизни заставляют тебя сидеть на веранде с булочкой в руке и понимать, что у тебя нет инструкций для таких жизненных поворотов. Я вообще-то приехала на практику. На месяц. И все.

— Подожди-ка, — сказала я, откладывая булочку. Аппетит, конечно, великая сила, но тут даже он остановился и решил послушать, что же будет дальше. — Истинная — это вообще что значит? Вот прямо по пунктам. Потому что в моей голове сейчас варианты от «вам показалось» до «меня уже мысленно внесли в какой-то медвежий реестр».

— Это… связь такая, — медленно сказал Михаил. — У оборотней бывает редко. Зверь узнает своего человека. Того, с кем можно создать семью, прожить всю жизнь. У медведей это особенно… серьезно. Мы выбираем надолго. Честно говоря, один раз и навсегда.

Я обхватила кружку двумя руками. Горячо. Хорошо. Горячая кружка — понятная вещь. У кружки нет шерсти, родов, древних связей и медведя внутри, который уже что-то там решил.

— И ты мне ничего не сказал…

— Я не хотел тебя пугать.

— А превращаться в медведя и драться с волком — это был такой мягкий ход?

— Это была необходимость.

— А когда я тебя лопатой… прям по голове…

— Это определенно была судьба.

Я открыла рот, закрыла, потом все-таки ткнула пальцем в его сторону.

— Вот не надо мне тут. Судьба у него. Я ночью чуть не поседела, между прочим. Услышала шорох, вышла, а передо мной здоровенный медведь! А я, между прочим, переживала за твое хозяйство, а это оказывается ты. Ты! Михаил… Анатольевич, ты хоть понимаешь, что я и вилы могла взять?

— Да, поэтому я и ушел.

— Ушел он! Обиженно, еще так, ушел. Ты так посмотрел на меня!

— Меня только что ударили лопатой!

— А я думала, что спасаю ульи!

— Так ты их и спала, от огромного медведя-медоеда.

— Ой, не подлизывайся.

Он вдруг улыбнулся. Нежно так, виновато, улыбнулся. И вся моя злость споткнулась о эту улыбку, покатилась по веранде и застряла где-то у ножки стола. Вот что с ним делать? Серьезный разговор, оборотни, истинная, а он сидит с перебинтованным плечом, с шишкой и смотрит так, что я одновременно хочу продолжать ругаться и пододвинуть ему баночку с медом поближе.

— Я правда не хотел тебя пугать, — сказал он уже без улыбки. — Ты приехала учиться. Я должен был быть серьезным, нормальным руководителем практики, а не создавать проблемы. Я думал, у меня будет время... Показать хозяйство, дать привыкнуть, понять, хочешь ли ты вообще находиться рядом. Истинность — не приказ. Зверь выбирает, но человек не имеет права требовать...

— То есть я могу сказать нет?

Спросила, а сама затаила дыхание. Я вовсе не хотела говорить нет. И это было очень странное ощущение. Не было желания вскочить, собрать чемодан и бежать ловить попутку, лишь бы убраться отсюда подальше. Я хотела понять, где мои границы. Где я сама, а где сказочная медвежья сила, которая решила, что я «та самая», пока я ела чужой мед ложкой.

Михаил ответил сразу. Без паузы, без обиды, без тяжелого взгляда исподлобья.

— Можешь. В любой момент. Можешь уехать, можешь остаться до конца практики и не говорить со мной ни о чем, кроме пчел. Можешь попросить, чтобы я нашел тебе другое место практики. Я не стану давить, Лена. Истинная — это дар для оборотня, а не повод забрать человека, как вещь.

Эта спокойная фраза прошлась по мне мягко и безжалостно. Потому что Михаил мог бы напугать своей силой. Мог бы сказать, что судьба так решила, что если медведь выбрал, то эта связь важнее моих сомнений. А он сидел напротив, огромный, сильный, влюбленный — да, теперь я уже видела это, как ни крути, — и давал мне право выбора. Мне, студентке, которая три дня назад приехала с рюкзаком, дневником и запасом шоколадок. Мне, пышной, болтливой, неуклюжей, умной только временами… Мне.

Я сглотнула. В горле стало тесно.

— Вы… ты мне нравишься, — сказала я, глядя в кружку, потому что на него в этот момент смотреть было неловко. — Вот так, чтобы понятно было. Нравишься. Даже когда командуешь и ворчишь. Даже когда молчишь так, что мне хочется заполнить паузу всеми словами, которые я знаю. Но «истинная» — это большое слово. Очень большое и серьезное. Я пока даже не уверена, что правильно его поняла. Мне нужно время.

— Я дам тебе время.

— И у меня еще есть вопросы.

— Отвечу.

— И я хочу еще меда…

Он тихо выдохнул, почти рассмеялся.

— Мед тоже дам. Все отдам, что у меня есть, до последней капли.

Я наконец-то подняла глаза на него. Он смотрел на меня так, что в груди стало тепло и страшно одновременно. Страшно от того, что я начинала привыкать. К его голосу, рукам, молчанию, к тому, что рядом с ним мир выглядит надежнее, даже если этот мир внезапно оказывается населен волками-оборотнями и мужчинами, которые ночью ходят проверять ульи в медвежьем виде. Я отодвинула кружку, встала. Ноги уже держали лучше, хотя усталость мягко тянула вниз. Зоя выглянула из кухни, оценила обстановку, ничего не сказала и снова скрылась. Мудрая женщина.

— Я пойду к себе, — сказала я. — И я вовсе не убегаю. Просто если я сейчас не лягу, то засну лицом в тарелочке с медом, и это будет уже не романтика, а порча продукта.

Михаил поднялся следом.

— Пойдем, я провожу тебя.

— До домика? Тут всего-то тридцать шагов, плюс-минус.

— Я все равно провожу.

Спорить не было сил. Да и желания, если честно, почти тоже. Он шел рядом по дорожке, держа дистанцию, хотя раньше легко придержал бы за локоть. Я заметила. Он дал мне пространство даже в этих тридцати шагах, и от этого хотелось то ли расплакаться, то ли сказать какую-нибудь глупость. Я выбрала второе, потому что с глупостями у меня опыт богаче.

У крыльца своего домика я остановилась, взялась за перила и обернулась. Вечер уже сгущался, пасека тихо гудела, Палкан лежал у большого дома, а Михаил стоял передо мной, высокий, красивый, большой, что сердце снова сбилось с нормального учебного ритма.

— Михаил Анатольевич.

— Да?

— Если ночью опять, в образе медведя, будешь ульи проверять, спрячь заранее лопаты. Я могу растеряться и опять тебе шишку набить.

Он посмотрел на меня, потом на лопату, все еще прислоненную у моего крыльца, почесал шишку и улыбнулся.

— Я учту.