Глава 6. Дневник Нострадамуса

Celui qui sait beaucoup dort peu. Кто больше знает, тот меньше спит. Первые недели апреля выдались для Мадлен хлопотными. После вторжения в комнату гвардейца фрейлина старалась не привлекать к себе внимание обитателей замка. Первое время девушка ждала, что за ней вот-вот явится королевская стража и в лучшем случае вышвырнет из дворца, а в худшем отправит на виселицу. Но, к счастью, Фабьен ни словом, ни делом не обмолвился никому о ночном визите фрейлины в его покои и о её обвинениях в его адрес. Мадлен тоже держала рот на замке, не решившись рассказать о своей выходке даже Селесте. Мадемуазель Бланкар постепенно вливалась в придворную жизнь Лувра, с каждым днём все больше и больше входя в роль королевской фрейлины. Девушке приходилось быть внимательной и на ходу усваивать все тонкости придворной жизни, а также осваивать обязанности помощницы королевы. Всё это с виду не доставляло Мадлен труда, но на самом деле являлось для неё огромным испытанием. «Проще отыскать в лесу трюфель, чем научиться сооружать эти замысловатые причёски», – каждый раз думала мадемуазель Бланкар, помогая её величеству с утренним туалетом. В один из таких дней Луиза объявила, что желает устроить пикник посреди королевского сада. Из кухни и погребов слуги доставили в беседки выпечку, фрукты и вино. Вокруг королевы собралась вся женская часть двора. Расположившись на одной из полян сада, девушки смеялись, играли в салки и пересказывали друг другу новые сплетни. Мадлен, держа в руках сочное яблоко, сидела недалеко от остальных фрейлин, но в разговоры с ними не включалась, всё ещё чувствуя себя чужой. Селеста была занята и последние дни не покидала стен Тюильри. Внимательно обведя взглядом поляну, мадемуазель Бланкар продолжила изучать двор. Жизель после странного разговора с королевским фаворитом не изменила своего поведения. Всё с тем же надменным видом она восседала возле королевы, полагая себя второй по значимости женщиной во всем Лувре. На весенней цветущей поляне, казалось, собрались все, но пытливый взгляд Мадлен не нашел здесь двух дам – мать и дочь семейства Ранье. Семья пропавшей девушки всё ещё обитала в Лувре, каждый день надеясь, что гвардейцы короля принесут им весть о младшей дочери. Но время шло, а о Жозефине не было никаких вестей. «Интересно, тело несчастной все еще лежит в мертвецкой? – думала девушка, сталкиваясь в замке с кем-нибудь из семейства Ранье. – Почему бы Фабьену просто не вернуть её родителям? Думаю, они уже смирились с мыслью о том, что Жозефины нет в живых. Погреби они её тело, быть может, смогли бы со временем обрести покой». На поляну, полную женского смеха, вышел забавный мужчина, гордо задрав голову вверх и картинно щеголяя. Его костюм был ярче, чем у доброй половины дам. На голове, слегка спустившись на лоб, сидела шляпа с огромным белым пером. На поясе мужчины висела шпага, совсем не подходящая его взбалмошному виду. Стройный и прыткий, он выглядел юношей, несмотря на свой возраст, приближающийся к половине века. Гордым павлином пройдясь по поляне, он вдруг низко поклонился Луизе, ловко подхватывая шляпу. – Наша королева, как всегда, прекрасна, – звонко заявил он. – Красота её и днём и ночью освещает нас ярче солнца. Это подтвердят все, кто знает толк в южном солнце и ночных проказах, – с лукавой насмешкой продолжил мужчина и обронил фразу на чужом языке, явно подслушанную в тишине ночных коридоров, Tu pasión quema más que el sol ardiente.[1] – Шико, неужели король устал от твоих шуток и выгнал вон? – недовольно произнесла Луиза. Услышав имя наглеца, Мадлен поняла, кто стоит перед ней. «Шико, я слышала, как о нём поговаривают в коридорах замка. Королевский шут, пользующийся особой благосклонностью Генриха. Он не так прост, как может показаться. Говорят, он единственный не боится гнева короля и может в лоб высказать даже самую неприглядную правду». Меж тем шут выпрямился, надел на голову шляпу и, заведя руки за спину, начал расхаживать перед королевой. – Нет, ваше величество, многие желали бы избавиться от меня. Но Шико всё ещё радует двор своими шутками, – усмехнувшись, заявил шут. – Поди прочь, Шико, – махнула рукой королева. Мадлен заметила, что общество навязчивого шута неприятно утомляет Луизу. Мужчина сделал вид, что не расслышал слов её величества. Вместо этого он подскочил к одной из фрейлин и, словно принюхавшись, заявил: – Какой чудесный аромат, мадемуазель, исходит от ваших волос, это жёлтые нарциссы? Я видел такие в покоях того господина, что прибыл к нам из Уэльса, – явно намекая на что-то неприличное, громко захихикал Шико, смущая юную фрейлину. – Этот запах вам к лицу, мадемуазель, но будьте осторожны, в Британии у этого господина супруга тяжелого нрава. Девушка, на которую сейчас смотрела вся женская половина Лувра, покраснела и, вскочив на ноги, скрылась на одной из садовых дорожек. – Шико! Я сотню раз просила тебя оставить эти глупые выходки, – сурово проговорила Луиза. – Ничего не могу с собой поделать, ваше величество, – усмехнулся шут, – мой язык бежит впереди меня. Но вы ведь знаете, что он всегда говорит лишь правду. – Твой язык как помело, Шико, собирает лишь грязные сплетни, – злилась королева. – Сплетни и слухи, ваше величество, никогда не рождаются на пустом месте. Они всё равно что бастарды – не появятся на свет без чужого грешка. Слова шута всё больше выводили королеву из себя. В конце концов, не выдержав, Луиза поднялась на ноги и махнула своим фрейлинам. – Дамы, предлагаю вернуться во дворец, – не дожидаясь, пока девушки соберутся, Луиза направилась в сторону Лувра. Сопровождая её величество в свои покои, Мадлен вместе с другими фрейлинами поднималась по широкой мраморной лестнице, когда их внезапно оглушил громкий девичий крик, доносившийся из ближайшего коридора. Луиза, остановившись, прислушалась. На крик уже спешил гвардеец, стоявший в карауле. Королева, повернув, последовала за ним. Фрейлины не отставали от своей королевы. Повернув в коридор, дамы остановились. Подле одной из комнат, облокотившись спиной на стену, на полу сидела юная Фредерика Ранье. Безумными глазами девушка вглядывалась вдаль и бессвязно мычала. – Что с тобой случилось, дитя? – заботливо поинтересовалась Луиза. Но Фредерика не ответила. Заикаясь, она попыталась выдавить из себя пару слов, но всё, что сумела произнести, был набор бессмысленных звуков: – Жэ…зи…ж…зи… На крик дочери словно из ниоткуда выскочила перепуганная мать. – Фредерика, милая, что с тобой, что? – испуганно шептала Сюзет, но добиться от дочери объяснений так и не смогла. – Воды, принесите ей воды, – повернувшись к фрейлинам, велела королева. Мадлен отреагировала первой. Отыскав стакан чистой воды, она протиснулась к сидящей на полу девушке. Фредерика тряслась и никак не могла удержать в руках стакан, потому ей на помощь пришла мать. Забирая воду из рук Мадлен, Сюзет коснулась фрейлины рукой. В этот момент Мадлен вздрогнула. Сознание привычным образом затуманилось, коридор растворился в тёмной дымке, и перед внутренним взором развернулись картины прошлого. В тёмном сарае, застеленном сырой соломой, было холодно и мрачно. Подрагивая от холода и страха, у самого входа стояла ещё молодая Сюзет. Мадам Ранье было не больше восемнадцати. В этом возрасте аристократка и жена высокопоставленного дворянина совершенно не походила на женщину благородных кровей. На ней было простое крестьянское платье, явно ей не по размеру. На руках от тяжелой работы загрубела молодая кожа. Девушка испуганно вглядывалась в дальний угол сарая, где в тени притаился высокий мужской силуэт. – Я готова, – тихо прошептала девушка. Некто, стоявший в углу, молча вытянул руки, указывая на дальнюю стену. Лишь сейчас, присмотревшись, Мадлен заметила в темноте очертания каменной статуи. Разглядеть её не удавалось, но фрейлина была уверена: похожее изваяние, только гораздо большего размера, она уже видела раньше, во сне. Тем временем Сюзет с осторожностью подошла к статуе. Опустившись перед ней на колени, девушка достала заострённый камень. Сморщившись от боли, она провела им по ладони. Кровью, выступившей на руке, Сюзет начертила на статуе символ бесконечности и тихо произнесла: – Батист Ранье, тот молодой граф, за чьими лошадьми ухаживает мой отец, должен жениться на мне. Зажав руками виски, Сюзет едва не вскрикнула от боли. – Да, я готова заплатить эту цену, – ответила она на вопрос, что не был озвучен и, быть может, прозвучал лишь в её голове. – Через смерть к бесконечности… – повторила она за кем-то и повернулась к фигуре, стоявшей в углу. – Всё сработало? – спросила она. Тёмный силуэт медленно кивнул. Видение закончилось. Глубоко вздохнув, Мадлен вновь увидела перед собой коридор королевского дворца, испуганную Сюзет и обезумевшую от ужаса Фредерику. – Помогите отвести её в покои, – попросила мадам Ранье. Гвардеец, что прибежал на крик девушки, поднял несчастную на ноги. Вместе с Сюзет они увели Фредерику в комнату. – Бедняжка переволновалась, последние недели выдались для семьи Ранье очень непростыми, – объявила королева взволнованным фрейлинам. – Пойдёмте, дамы, здесь не на что больше смотреть. Луиза направилась в свои покои, её спутницы плавно поплыли за ней. Мадлен шла последней, всё ещё не в состоянии отойти от последнего видения. «Что за странный ритуал проводила мадам Ранье в юности? Неужели она действительно была дочерью обычного конюха? Получается, лишь колдовство заставило Батиста Ранье жениться на ней. Почему я увидела это? Должно быть, этот ритуал как-то связан со смертью Жозефины». Закончить свои размышления Мадлен не успела. Кто-то схватил её за запястье и, резко рванув в сторону, затащил за угол. Мадемуазель Бланкар едва не закричала, увидев перед собой суровое лицо Фабьена. – Предупреждаю, никакого крика, – грозно заявил он, и Мадлен не посмела даже пикнуть. – Советую честно ответить на мой вопрос, мадемуазель Бланкар, иначе ваша ложь повлечет большие неприятности. Мадлен кивнула, не желая злить и без того недовольного гвардейца. – Хорошо, что вы понимаете, Мадлен. А теперь говорите, кому вы проболтались о теле Жозефины? Мадлен с непониманием уставилась на Фабьена. – Я никому не говорила об участи мадемуазель Ранье. – Вы лжёте! – злился месье Триаль. – Нет, я говорю правду. Если бы я кому-то рассказала, об этом говорил бы уже весь Лувр, разве не так? Фабьен, задумавшись, поник головой. – Верно. – А теперь ответьте вы, что случилось, почему вы задали мне этот вопрос? – осмелев, поинтересовалась Мадлен. – Это неважно, мадемуазель. – Важно, месье Триаль. Мы с вами стали невольными носителями одной тайны. Я хочу знать, почему вы обвиняете меня в том, чего я не совершала? Фабьен помялся, явно не желая продолжать этот разговор. Но пытливый взгляд фрейлины не оставил ему шансов избежать объяснений. – Вы ведь помните, что всё ещё должны держать язык за зубами? – уточнил гвардеец. Мадлен согласно кивнула: – Помню. – Тело Жозефины Ранье пропало, – тихо произнес Фабьен. – Я полагал, что в этом можете быть замешаны вы. – Я? Но как? – возмутилась фрейлина. – Вдруг вы кому-то рассказали об увиденном в мертвецкой? – Этого не было. Кроме того, стань я похитителем, сделала бы это ради одной-единственной цели – вернуть Жозефину семье. Но родители несчастной всё ещё в Лувре и пребывают в неведении, – выпалила возмущенная фрейлина. – Как давно пропало тело? – В ту же ночь, когда я принес его в мертвецкую. – И вы узнали об этом только сегодня? – Анатом боялся сказать мне раньше. – Вы наконец откроете тайну, что случилось с мадемуазель Ранье? – пользуясь возможностью разговорить Фабьена, спросила девушка. Но гвардеец оказался неприступен. – Вас это не касается, Мадлен. Ваше дело – молчать о том, что знаете. На этом всё. – Что будет, если я кому-то проболтаюсь? – чтобы позлить месье Триаля, уточнила фрейлина. – Чтобы вам было неповадно даже думать об этом, знайте: я отправлю его под замок в Бастилию. – Даже если этим кем-то окажется мадемуазель Моро? – мило поинтересовалась Мадлен. Услышав имя Селесты, Фабьен изменился в лице. – Не смейте вмешивать мадемуазель Моро в дела короля. – Дела короля? Так, значит, его величество знает, что случилось с Жозефиной? – подметила Мадлен. Фабьен недовольно зарычал. – Мадемуазель Бланкар, вам лучше обо всём забыть. Занимайтесь приготовлениями к маскараду, помогайте королеве с нарядами и не суйте свой нос куда не следует. Развернувшись, гвардеец бросил на фрейлину суровый предупреждающий взгляд и направился прочь. Лишь оставшись в коридоре одна, Мадлен поняла, что её тело подрагивает от напряжения. Чтобы успокоиться, девушка вернулась в свои покои и, сев на постель, запустила руку под подушку, достав оттуда дневник деда. В последние недели созерцание вырванных страниц превратилось для фрейлины в своеобразный ритуал. Она до конца не понимала, чего ждёт от пустой книжицы. Но, чувствуя под пальцами старую кожу, чаще всего находила временное успокоение. Вот и сейчас, держа в руках раскрытый дневник, Мадлен пыталась привести в порядок свои мысли. Девушка провела ладонью по форзацу, коснулась переплёта, осторожно скользнула подушечкой пальца по фрагменту первой из вырванных страниц. В этот миг мир, каким его знала фрейлина, перестал существовать. Водоворот образов подхватил сознание девушки и закружил в странном хаотичном танце. Когда сознание прояснилось, перед внутренним взором Мадлен возник письменный стол. Его потёртая поверхность была завалена исписанными пергаментами и сломанными перьями. Склонившись над толстой книжицей в кожаном переплете, за столом сидел пожилой седой мужчина. Он не называл своего имени, но Мадлен знала: она видит прошлое своего деда. За старым деревянным столом сидел Мишель Нострадамус и трясущейся то ли от старости, то ли от волнения рукой выводил чернилами строчки текста. Будто взглянув на пергамент его глазами, Мадлен прочла: Содержание этого дневника раскрывает все тайны, что я бережно хранил всю свою жизнь. И эти тайны предназначаются лишь для одного человека – тебя, дитя моё. Все началось в 1519 году в городе Авиньон. В тот день я, скрипя зубами от злости и безысходности, стоял на широкой лестнице Авиньонского университета. Яростно сверкая глазами, я не сдерживал эмоций и, обернувшись к дверям старинного здания, громко кричал. Меня только что отчислили, забрав – возможность изучать науку и медицину. Всё это в то время, когда мир погибал от страшной заразы, чумы, уносившей жизни сотен и сотен человек. Лучшие умы человечества бились над лекарством от чёрной смерти, но не находили его. В тот день на крыльце Авиньонского университета я поклялся, что мир еще услышит имя Мишеля де Нотрдама. Я дал слово, что найду лекарство от чумы. Следующие несколько лет я провёл в странствиях. Мой пытливый ум жадно поглощал любые знания в области медицины, алхимии, астрономии, естественной истории. Я грезил отыскать средство, способное победить чуму. Время шло, но лекарство не находилось. Стараясь испытать себя и свои способности, я отправлялся в города и селения, охваченные чумой. Рискуя собственной жизнью, я брался за лечение заражённых, однако исцелить удавалось лишь избранных. Спустя годы скитаний мои руки начали опускаться, сотни смертей подорвали уверенность в собственных силах. Но однажды всё изменилось. Это случилось в 1525 году… Комната Нострадамуса начала менять свои очертания, и Мадлен уже готовилась вырваться из плена прошлого, но вместо королевских покоев перед её взором предстала узкая извилистая тропинка. По ней, направляясь в сторону небольшой деревеньки на краю леса, шла пара молодых людей. В одном из них, юноше чуть старше её самой, девушка узнала Мишеля. – Это она и есть? Та самая деревня, о который ты говорил, Сезар? – спросил Нострадамус, обращаясь к другу. – Да, она и есть, – кивнул юноша, улыбкой напоминавший довольного кота. – Как ты вообще о ней прознал? – поинтересовался Мишель. – Один трактирщик напел. Кое-кто из местных иногда отправляется в город, чтобы закупиться тканями, специями, вином. Ну, и не брезгует заглянуть в трактир. А там, сам знаешь, язык развязывается. Вот и проговорился кто-то про местные чудеса, – пояснил Сезар. – Не очень-то верю я в эти слухи. Сезар насмешливо ухмыльнулся, хитро косясь на друга. – Именно поэтому мы отправились сюда с первыми лучами солнца? – насмешливо спросил весёлый юноша. – Брось, Мишель, мне можешь не врать. После стольких лет поисков ты готов хвататься за любую соломинку. – Однажды я дал себе слово отыскать лекарство от чумы. И теперь обязан испробовать всё, что может иметь хоть какой-нибудь эффект. – Мне бы твою настойчивость. И тогда бы вся Франция точно узнала о поэте и барде Сезаре Бордо, – мечтательно проговорил юноша. Мишель одобряюще хлопнул друга по плечу. – Уверен, однажды так и будет. А теперь расскажи ещё раз, что нам известно об этом месте. – А собственно говоря, лишь то, что с начала эпидемии в этой деревне не умерло от чумы ни одного человека. Случается, что кто-то из местных заболевает. Но вот чудо, через несколько дней больной встаёт на ноги. А от заразы не остаётся и следа. – За всё время, что я имею дело с больными чумой, я не раз видел, как от неё вымирали целые деревни, но чтобы люди выздоравливали сами собой – это действительно чудо, – задумчиво произнёс Мишель. – Что ты собираешься делать? – Для начала поговорю с сельским старостой. Он должен знать, что происходит в его деревне. Вскоре приятели достигли заветной деревеньки. Поплутав вокруг ветхих, поросших вьюном домов, путникам наконец удалось отыскать нужного им человека. В этот час сельский староста Жан Лабьер с особым усердием подметал крыльцо своего дома. Завидев незнакомцев, мужчина отложил метлу и обратился к ним с приветствием: – Добрый день, господа! Не каждый день в наших краях появляются новые лица. Могу ли я чем-то вам помочь? – Добрый день, месье! – заговорил Мишель. – Буду с вами честен. В ваши края нас занесли слухи. Скажите, действительно ли жителей вашей деревни не берёт чума? Староста заметно нахмурился, приветливое выражение лица моментально сменилось мрачной гримасой. – От чумы нет спасения, господа. Так что вас одурачили. Слухи. Это всего лишь слухи. Мужчина отвернулся, намереваясь снова взяться за метлу. Но его остановил голос Сезара: – Позвольте, месье, как же так? Раз слухи врут, почему на местном кладбище так мало свежих могил? Когда свирепствует чума, кладбища растут как на дрожжах. А у вас новые могилы принадлежат разве что младенцам да старикам. – Откуда ты об этом знаешь? – тихо шепнул на ухо приятелю удивлённый Мишель. – Поинтересовался у одного охотника, который забредает в эти места. Староста, уже не скрывая своего недовольства, резко обернулся к незваным гостям. – Уходите, господа. Здесь вы не найдёте, того, что ищете. Скоро начнёт темнеть, вам следует отправиться в ближайший город. Здесь вряд ли кто-то решится приютить на ночь незнакомцев. Приятели отступили, понимая, что от месье Лабьера проку им не будет. Уже собираясь уйти, молодые мужчины столкнулись с юнцом, на всех парах бегущем к дому старосты. – Скорее, там… Ноэль… эм… кажется, нездоров, – запыхавшись, выдохнул малец. Староста, бросив метлу, поспешил за юношей. Переглянувшись, приятели последовали за ним. Не дожидаясь приглашения, Мишель вошёл в дом больного, моментально поймав на себе недовольный взгляд старосты. – Что вы здесь делаете?! Я же вам сказал, уходите! – Успокойтесь, я сведущ в медицине. Можете считать меня лекарем, – спокойно ответил Мишель. – Я пришёл лишь для того, чтобы осмотреть больного. Месье Лабьер грозно двинулся на наглеца, собираясь выставить его за дверь. Но хозяйка дома, ещё молодая женщина, державшая на руках младенца в сером одеяльце, не позволила. – Жан, оставь его. Пусть осмотрит. Мишель благодарно кивнул и прошел к постели больного. На деревянной кровати подле очага лежал крупный, ещё не старый мужчина. По выступившей на лбу Ноэля испарине лекарь сразу понял: у больного жар. Осторожно коснувшись рукой челюсти больного, Мишель повернул его голову вправо, затем влево. Ноэль не реагировал. Лишь, проваливаясь в беспамятство, тихо бормотал нечто неразборчивое. Мишель быстрым движением стянул с мужчины одеяло и приподнял поношенную рубаху. Грудь Ноэля тяжело вздымалась. Наклонившись ближе, лекарь услышал в лёгких болезненные хрипы. Перевернуть Ноэля на бок оказалось непросто, но Мишель справился самостоятельно. Когда взору лекаря открылась спина больного, лекарь печально покачал головой. Ещё небольшие, но уже заметные тёмные язвы начинали расползаться по телу мужчины. Закончив осмотр, Мишель ополоснул руки и, развернувшись к присутствующим, сухо констатировал: – Чума. За спиной старосты раздался испуганный вздох хозяйки. Крепче обхватив руками дитя, женщина прижала его к груди и заплакала. – Месье Ноэля нужно доставить в город в ближайший лазарет, – объявил Мишель. – Пустых надежд не даю, но болезнь ещё не достигла необратимых последствий. Вероятность выздоровления крайне мала, но всё же есть. – Никуда он не поедет! – яростно заявил Лабьер. – А вы убирайтесь отсюда! Мы не нуждаемся в ваших советах, месье лекарь. Подите прочь и не возвращайтесь! Староста, не слушая доводы лекаря, бесцеремонно вытолкал его за дверь. Этой же ночью Мишель, сложив руки на груди, стоял на тропинке, ведущей в деревню. Отправив Сезара обратно в город, юноша решил задержаться. «Здесь точно что-то не так. И я хочу понять, что именно», – прищурившись, думал Мишель. Пока парень раздумывал, как незаметно проникнуть в деревню, от ближайшего дома отделился тёмный силуэт. Присмотревшись, Мишель узнал старосту Жана Лабьера. Мужчина, держа в руках какой-то свёрток, не оборачиваясь, двигался в сторону ночного леса. Недолго думая, Мишель отправился следом за ним. Долго плутая меж деревьев, ловко обходя колючие кустарники и топкие низины, Жан Лабьер вышел на маленькую, необычайно ровную поляну. В самом центре, освещаемая лунным светом, стояла небольшая каменная статуя. Мишель, прятавшийся за ближайшими зарослями, сумел рассмотреть лишь странное надломленное лицо статуи и песочные часы, лежавшие в её руке. Подле каменного постамента стоял большой, обтёсанный сверху валун. Повернувшись лицом к статуе, староста прошептал какие-то слова, похожие на молитву, поклонился и подошёл к валуну. Мужчина опустил на холодный камень принесённый свёрток в сером одеяле. И только сейчас, в лунном свете, Мишель наконец понял: «Это же младенец. Ребёнок Ноэля!» Меж тем Жан Лабьер достал из-за пазухи нож и, подняв его над головой, тихо зашептал: – Через смерть к бесконечности… Ребенок, предчувствуя опасность, заворочался на твёрдом камне и зарыдал. Блеснуло лезвие, устремившись к крошечному тельцу. Мишель больше не мог оставаться безмолвным свидетелем. Выскочив из своего укрытия, Мишель бросился на Лабьера. Не ожидавший нападения, мужчина растерялся и, выпустив из рук нож, повалился на землю. Не давая ему подняться, Мишель придавил старосту коленом. – Что ты творишь, безумец! – закричал юноша. – Это же младенец! Сопротивляясь и отталкивая от себя Мишеля, Лабьер в отчаянии повторял: – Пусти, пусти! Ты не знаешь, что делаешь! – Знаю. Спасаю ребенка от душегуба! – Тебя не должно было быть здесь. Ты чужак! Ты ничего не знаешь! Ты прогневаешь его, он отвернется от нас! – О ком ты говоришь? – злясь, спросил Мишель. Ответить Лабьер не успел. За спинами мужчин зашелестели листья кустарника, и меж деревьев мелькнула чёрная тень. А в следующую секунду неподвижная статуя раскололась на части, словно поражённая молнией. – Нет! Нет! Что ты наделал! – в ужасе завопил сельский староста. На его суровом лице блеснули слёзы, и Лабьер зашёлся в диком неудержимом рыдании. – Ты погубил нас, всех нас. Он… – мужчина обернулся к статуе, – даровал жизнь и здоровье даже тем, кто был на пороге смерти. Но за всё нужно платить. Любая жизнь должна быть оплачена смертью. Староста с огромным трудом взял себя в руки. Отпихнув от себя лекаря, он встал и, пошатываясь, побрел в деревню. Подхватив на руки крошечное дитя, о котором забыл Лабьер, Мишель направился следом. Дойдя до дома Ноэля, лекарь постучал в дверь. Она распахнулась, на пороге стояла мать младенца, встревоженная и заплаканная. Увидев Мишеля и живое дитя, женщина дрогнула. Но, вопреки ожиданиям лекаря, тихий плач сына не обрадовал мать. Покачав головой, она подняла на Мишеля испуганные, красные от слёз глаза. – Он не принял наш дар? – обречённо спросила женщина. – Так вы отдали ребёнка добровольно? – негодовал лекарь. – Собственноручно обрекли дитя на смерть?! Что за чудовищные нравы в вашей деревне?! – Вы не понимаете, – тихо прошептала супруга Ноэля. – Это плата за жизнь. – Я уже это слышал, – рявкнул Мишель, – но в моём понимании ни одна мать не принесёт в жертву ребёнка, какой бы ни была причина. Женщина тяжело вздохнула и забрала дитя из рук лекаря. Мишель больше ничего не спрашивал, видя, что силы почти полностью покинули супругу Ноэля. Её и без того худое тело, казалось, стало ещё меньше. Известие о том, что жертвоприношение не состоялось, будто совершенно раздавило её. Не желая больше иметь ничего общего с людьми из этого селенья, Мишель, развернувшись, побрёл в город, где в трактире его возвращения ждал Сезар. Видение снова изменилось, и перед внутренним взором Мадлен вновь предстал Нострадамус, склонившийся над своим дневником. Он писал: В ту деревню я больше не возвращался, хотя мы с Сезаром и провели ещё некоторое время в городке неподалеку. Мы уже собирались уезжать, когда до нас дошли печальные известия. На следующую ночь после происшествия в лесу скончался Ноэль, успев заразить чумой старших детей. Четверо его сыновей, быстро сгорев, ушли вслед за ним. В деревне вспыхнула эпидемия чумы. Убитая горем супруга Ноэля, схоронив детей, решилась бежать прочь из селения вместе с младшим сыном, спасенным Мишелем. Женщина уехала в ближайший портовый город. Но, не имея средств к существованию, она превратилась в одну из нищенок, скитавшихся по улицам в надежде на милостыню. Там, в переулке, в одну из тёмных ночей умер от голода её последний сын. Эти новости повергли меня в ужас. Не проходило и дня, чтобы я не думал о том, что сотворил. Мне стало казаться, что, позволив Лабьеру принести дитя в жертву, сохранил бы жизнь его родителям и старшим братьям. И лишь тогда я понял ту печаль, что горела в глазах несчастной матери, когда я принёс ей её спасённое дитя. Эта история убедила меня в том, что кем бы ни было то существо, требующее кровавой дани, оно действительно защищало деревню от болезни. А значит, могло помочь и мне избавить мир от чумы. И тогда я пустился на его поиски… Видение далёкого прошлого уступило место настоящему. Заморгав, Мадлен потеряла очертания комнаты деда и вновь оказалась в своих покоях. С удивлением девушка опустила глаза на дневник Нострадамуса. «Невероятно! Дедушке удалось поместить в эту книжицу все свои воспоминания, что приведут меня к разгадке его предсказания. Оказываясь в прошлом, я будто проживаю его жизнь и знакомлюсь с человеком, о встрече с которым мечтала с самого детства». Мадлен прижала книгу к груди, чувствуя, что потрёпанный дневник с этого момента стал для неё самой большой ценностью. Но стоило приятному волнению отступить, как фрейлина вспомнила о содержании своего видения. «Опять та статуя, что приходила ко мне во сне и была в прошлом мадам Ранье. Чей лик изображён на ней? Что за кровавые ритуалы проводятся подле неё? Сейчас мне известно одно: та сила, к которой в отчаянии обращаются люди, исполняет их желания, но за свои чудеса требует кровавой дани. Вероятно, жизнь Жозефины оборвалась не просто так, её смерть как-то связана с прошлым её матери. Во Франции началась кровавая жатва. Кем бы ни было то существо из камня, оно забирает то, что некогда было ему обещано».