Глава 10 · Вранов. Тактический маневр

— Пари, — повторила она.

Я смотрел на баронессу Лерхен и никак не мог решить, что во мне сильнее: раздражение или интерес.

В своем белом тарлатановом платье, во всех этих оборках и лентах, она казалась слишком юной, слишком хрупкой для разговора, в который женщине ее круга обычно не вступают. Но это была только видимость, потому как взгляд…

До нашего официального знакомства я трижды имел возможность испытать на себе остроту взгляда этих синих глаз. Прямого, открытого, до дерзости упрямого. Но сейчас помимо этого в нем было еще кое-что: блеск закаленной стали, который появляется у людей, когда им некуда отступать.

«Пари», — повторил я про себя, а в груди словно что-то вздрогнуло. В мыслях всплыли поучения девицам никогда не заключать с мужчинами пари, потому что мужчина «всегда потребует поцелуя». Баронесса даже не понимает, как опасно бросает слова.

— Что? — переспросил я.

Не потому, что не расслышал. Я давал ей возможность взять слово назад. Сберечь лицо. Сделать вид, что я ослышался, а она погорячилась.

Не боялась и не провоцировала. И даже не кокетничала, чего я ожидал от девицы ее возраста и положения — ведь что, кроме удачного замужества могло бы ей сейчас помочь?

Но Варвара Федоровна ничего из этого не хотела, потому что пыталась добиться того, что ей было нужно от меня — заказа, и не считала необходимым скрывать это.

— Я предлагаю вам пари, ваше превосходительство. Дайте мне заказ. Исполню в срок и без брака — вы признаете, что ошиблись. Не исполню — я первая соглашусь, что вы были правы.

Вот так просто. Словно речь шла о том, кто точнее выстрелит по бутылке, а не о деле, за срыв которого я отвечал не только перед собственной совестью. Условия были абсурдны: если выигрывала Лерхен, выигрывал и я. Но в случае ее проигрыша я не получал ничего. Она действительно думала, что я соглашусь?

Я чуть склонился к ней, понизив голос, чтобы нас слышал только Строганов. Я все еще зачем-то пытался помочь сохранить баронессе лицо.

— Признать ошибку? Баронесса, мы не дети. Мне нужен не красивый спор. Мне нужен заказ, исполненный в срок. Пять тысяч экземпляров. Мой риск — срыв поставок, хаос в отчетности и, возможно, служебное взыскание. А ваш риск? Уязвленное самолюбие и легкий румянец стыда? Я отказываюсь от пари на таких условиях.

Я ждал вспышки, обиды. Может быть, даже слез. Она даже не отвела глаза:

— Три дня, — произнесла она и выпрямилась еще сильнее. — И к Пасхе вы уже будете там, куда ехали.

На миг я просто молча смотрел на нее. Потому что не сразу смог оценить степень безумства ее предложения. Это было слишком амбициозно даже для опытного владельца типографии, не то что для молодой баронессы.

Но она не остановилась.

— Вас интересуют ставки? — сказала она. — Вам мало? Извольте. Если я сорву срок хотя бы на час или допущу брак, типография Лерхен исполнит ваш заказ за свой счет. Если не у себя, то в другой типографии. Вы получите все бесплатно, а я сама, при свидетелях, подпишу бумаги об опеке, которых так добивается мой дядюшка.

Строганов рядом тихо выдохнул сквозь зубы. Похоже, даже он не ожидал от нее такого хода. Это либо полнейшая глупость, либо… совершенно идиотская уверенность в себе. Кем себя считает эта синеглазая пигалица? Она поставила на кон свою свободу, дело всей жизни больного отца и собственное будущее.

— Совершенно справедливая ставка, — раздался возле нас спокойный женский голос.

Рядом, словно из ниоткуда появилась сопровождающая Варвары Федоровны, Белозерова. Она мгновенно оценила ситуацию и, бросив на баронессу обеспокоенный взгляд, вернула себе светскую любезность.

— Общество, генерал, обожает смелые пари, — добавила она с изящной легкостью. — Особенно когда секундантом выступает сам начальник сыскной полиции. Не так ли, Дмитрий Александрович?

Строганов лишь почтительно склонил голову, признавая свое поражение перед женской дипломатией. Ничего не сказал. И этим только сильнее прижал меня к стене.

Я снова посмотрел на баронессу. Белое платье, светлая, почти прозрачная кожа, жилка, бьющаяся на изящной шее, выступающие ключицы… Хрупкость фарфоровой балерины. И лицо человека, который либо сейчас погибнет, либо победит. Третьего ей, кажется, и в голову не приходило.

Мне доводилось видеть мужчин перед атакой с таким же взглядом. И, как правило, из таких выходили либо лучшие офицеры, либо покойники.

— А если выиграете вы? — спросил я.

Она ответила сразу, будто и тут уже все было продумано.

— Вы оплачиваете заказ по двойному тарифу. Серебром. И публично говорите, что ошиблись в своих суждениях обо мне и в моей типографии.

Она шла напролом. Это были не переговоры, а наступление, под натиском которого — и это было неприятно признавать — мне приходилось отступать.

Хотя, если вдуматься, то это было отступление, которое было выгодно мне со всех сторон. Если она проиграет — я получу бесплатный заказ. Правила этикета предписывали не допускать проигравшую женщину до оплаты пари, но я был уверен, что баронесса Лерхен сделает все, чтобы выполнить свои обязательства.

Если же она выиграет… Я все равно получу свой заказ, хоть и расстанусь с частью собственных средств. Ничтожная цена, чтобы решить мою проблему.

А вот ставки самой баронессы были непомерно высоки. Жестоко. Но эти условия не я придумал.

— Дерзко, — сказал я. — Хорошо. Двойной тариф принимается. И если вы справитесь, я скажу при свидетелях, что ошибался.

Баронесса ни секунды не колебалась. Она сняла тонкую лайковую перчатку с правой руки и протянула мне узкую ладонь. На кончиках ее пальцев, несмотря на явные попытки скрыть это, въелась темная кайма типографской краски. Эта крошечная деталь заставила меня дрогнуть и на миг замереть.

Я перевел взгляд с ее бледной кисти на лицо. Она ждала, сцепив зубы. Грудь вздымалась чуть сильнее и чуть чаще, выдавая волнение, но баронесса не собиралась отступать.

Я стянул свою перчатку и крепко пожал ее руку. Кожа у нее была нежной, а хватка — неожиданно сильной. Контраст, как и вся она.

— Договорились, — ответила она.

— Дмитрий Александрович, — произнес я, не глядя на Строганова, — вы будете свидетелем?

— Почту за честь, Николай Алексеевич, — усмехнулся тот. — И, признаться, я бы сейчас не спешил ставить против баронессы.

Белозерова едва заметно улыбнулась.

— Детали заказа, полагаю, ваш адъютант доставит завтра утром, генерал? — уточнила Софья Андреевна, ставя финальную точку в нашем соглашении.

— Завтра в восемь утра он будет у дверей вашей типографии, баронесса, — ответил я, с неохотой отпуская руку баронессы. — И если к тому времени вы передумаете, лучше сделайте это до его приезда, а не после.

— Не имею привычки сдаваться, — спокойно сказала она.

И тут, будто нарочно, грянули первые такты мазурки.

Я всегда любил этот танец. В нем было что-то от кавалерийского рывка — стремительность, азарт, игра на грани приличий. И, пожалуй, слишком много простора для того, чтобы показать особое внимание.

Второй танец подряд с одной и той же барышней был бы заметен, дал бы поводы для пересудов. И все же я сказал:

— Мазурка, баронесса? — я слегка поклонился, предлагая ей руку. — В качестве скрепления нашего договора.

Она молчала, надевая перчатку, а я ждал. Каждый новый такт мелодии заставлял сердце биться чуть быстрее. Важно было скорее услышать ее ответ, а баронесса, как назло, тянула.

Ответом мне была очень ровная, очень вежливая улыбка.

— Вы оказываете мне большую честь, ваше превосходительство, — наконец, произнесла она. — Но после таких условий мне не хотелось бы, чтобы наше пари приняли за светскую игру. Господа…

Она удержала границу там, где я сам уже готов был ею пренебречь.

Варвара Федоровна сделала безупречный реверанс. Софья Андреевна, пряча торжествующую улыбку за веером, кивнула мне и Строганову и уверенно увела свою подопечную к выходу из удушливой залы.

Я остался стоять, глядя ей вслед дольше, чем следовало.