Глава 4 · Акцентная подача

Барышне-аристократке самой руки марать неприлично. Это Дуня повторила мне раз пятьдесят, пока не поняла, что бесполезно. Бросила: «Да бог с вами, лишь бы никто не прознал».

Мужики меня к станку тоже особо не подпускали — где это видано, чтобы нежные ручки в краске марать. Но я выбила себе место на подаче бумаги. Матвей катал краску — по моему наказу тонким слоем, — а Степан тягал рычаг, делая оттиск.

Но самое важное задание было у Петьки — он раскладывал и развешивал готовые оттиски, поддерживая тепло и вентиляцию. Малец отчаянно махал картонками, аж покраснел.

Как я и предупреждала работников, времени на перерыв у нас не было. Мы работали до двух часов, когда были отпечатаны и развешены последние листы. Матвей остался спать в типографии, чтобы проследить за печью.

Так что на сон у меня оставалось от силы часа три. И те вышли беспокойными, сумбурными, наполненными какими-то клочками из моей прошлой жизни и жизни Вареньки. Я как будто сквозь вату продиралась сквозь них.

Не удивительно, что утром я встала с больной головой, ломотой в спине и ощущением, что мне в глаза насыпали песок. Прохлада в доме и ледяная вода оказались спасением. Туман в голове немного рассеялся.

Я уперлась ладонями на тумбу и посмотрела на себя в зеркало. Все те же синие глаза, все те же веснушки, все те же рыжие волосы. Я все еще здесь, а значит, меня ждет новый раунд борьбы за типографию и независимость от Карла.

На шее поблескивал ключ, я взяла его пальцами, покрутила. Ключик к главному аргументу против Карла.

Ребра корсета безжалостно впились в мое тело, но я еще сильней затянула ленты на спине. Броня и внешняя опора — то, что нужно, когда пытаешься держаться на морально-волевых. Как я.

В этот раз я выбрала себе платье подороже — темно-синее, шерстяное, но с длинным рядом маленьких жемчужных пуговичек по лифу и кружевами на манжетах. Волосы гладко зачесала, заплела тугую косу и сделала крепкую шишку на затылке — уж на это у меня рука была набита. Скромно, но с достоинством.

Заказ Еремееву отвезу сама — наверняка Карл и ему уже напеть успел, что типографией Лерхен управлять некому, и она по миру пойдет. Понятно, что слово мужчины против слова девицы — пшик. Но я-то привезу с собой подтверждение. Листки.

Проведать отца я зашла лишь на минуту. В комнате пахло свежестью — Дуня послушно открывала форточку. Батюшка дремал, я только поправила ему одеяло да проверила пульс. Все хорошо. Кажется, даже цвет кожи стал лучше.

Оплату от Еремеева получу — сразу попрошу Дуню найти толковую сиделку. В этом состоянии нужно наблюдение, помощь, массаж, чтобы не атрофировалось ничего.

На завтрак от кухарки меня ждали ноздреватые блины из гречневой муки с растопленным маслом и невероятно ароматный чай из самовара. Небогато — понятно, что с деньгами и на продукты сейчас сложно, — но вкусно. Еда была живой и от этого казалась вкуснее. А может, я просто проголодалась.

Долго чаевничать я не стала — и к восьми часам я была уже в типографии. Матвей, карауливший всю оставшуюся ночь, спал на лавке в углу. Степан ковырялся в прессе, что-то смазывал: он еще ночью ворчал, что туго идет, но у нас была на счету каждая минута.

Петька сидел и что-то строгал из толстой палки. Я зашла. Они отложили дела и поклонились. Степан было собрался растолкать Матвея, но я его остановила жестом: пусть спит.

Лучи солнца пробивались сквозь запотевшие окна, выхватывая парящие в воздухе пылинки. Все листки были собраны в стопки и крепко перевязаны. Я провела пальцем по самому верхнему, самому последнему — не мажется. Это была уже маленькая, но очень важная победа.

— Степан, поедешь на санях с листками, — распорядилась. — Я поеду следом с Дуней. Заказ крупный, с Еремеевым сама поговорю. Петька, беги, найми мне сани.

Я кинула ему несколько монет, и он вернулся с хорошим «уловом». Мы наняли крепкие розвальни для заказа и извозчичьи санки для нас с Дуней и покатили по улицам.

Светлоярск гудел. Масленичный четверг выплеснул на мостовые, кажется, весь город. Звенели бубенцы троек, где-то надрывалась балалайка, пахло конским потом, медовухой и горелым салом от уличных лотков.

Дунька сначала недовольно смотрела на меня, а потом и ее поглотило веселье.

«Небось, кулаками махать», — заметила она, кивая на толпу парней в полушубках, которая, гогоча, двигалась в сторону реки.

Контора купца первой гильдии Еремеева располагалась в добротном каменном здании рядом с его главным трактиром. Нас проводили вглубь дома. Степан принес одну из перевязанных стопок в кабинет самого купца, а потом вернулся к остальному заказу.

Внутри было тепло, солидно и тихо. Пахло хорошим трубочным табаком, кожей от переплетов книг и пчелиным воском. В красном углу теплилась лампада перед богатым окладом иконы.

Сам Еремеев — грузный, с густой бородой, в суконном сюртуке, сшитом явно по нему, — восседал за дубовым столом, щелкая костяшками огромных счетов.

Завидев меня, счеты отложил и даже встал. Было видно, что недоволен он этим, делает только потому, что принято. Но встал — а значит, уважение хотя бы к титулу есть.

— Ваше Благородие, Варвара Федоровна, — прогудел он басом. — Не ожидал. Слыхал, что батюшка ваш занемог, подумал, что не будет мне к сроку моего заказа. Однако ж управились.

По его глазам я никак не могла понять — рад он этому, или наоборот.

— Никак дядюшка ваш помогал? — купец поднял на меня взгляд.

Я расправила плечи и твердо ответила:

— К чему мне утруждать уважаемого родственника, ежели у меня работники верные да наука от папеньки передана была?

Еремеев хмыкнул, недоверчиво глядя на меня. У меня мелькнула мысль, что стоило сказать купцу, что отец успел с заказом справиться, но все уже. Сказанного — не вернешь.

Мужчина вытащил нож с костяной ручкой, разрезал бечевку на верхней пачке и взял первый лист. Я ожидала, что его лицо озарится пониманием того, как удобно и красиво теперь выглядит его реклама.

Но вместо этого густые брови купца медленно поползли на переносицу, а лицо начало наливаться краснотой.

— Это… это что за?.. — процедил он, поднимая на меня тяжелый взгляд и явно сдерживая в моем присутствии острое словцо, которое готово было сорваться с языка.

А вот к этому я была не готова. Революционный дизайн оказался слишком революционным для этого времени. Такого типа оформление — это, скорее, начало двадцатого века. Мой мозг начал работать на пределе, чтобы объяснить, почему мой вариант листовки лучше.

— Это ваш заказ, Трофим Кузьмич, — ровным голосом ответила я.

Ну очевидно же — там информация вся, которую он мне подал. Ну почти.

— Да что вы мне тут понаделали⁈ — Еремеев хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. — Я за что деньги плачу⁈ За печать! А ты мне почто пустое место продаешь⁈

Он потряс листом в воздухе. До сих пор помню, как на курсах по дизайну мне миллион раз рассказывали, как важен «воздух» на макете, как проще мозгу считывать информацию, что привлекает покупателей.

Но все это купцу Еремееву из девятнадцатого века не продашь.

— Погляди! Слева дыра, справа дыра! Слова в кучу сбиты! А это что за срам внизу? — он ткнул коротким пальцем в аккуратную виньетку. — Завитушки⁈ Мы купеческое сословие, мы дело предлагаем! У нормальных печатников буквы ровненько идут, от края до края, чтоб ни клочка бумаги даром не пропало!

Гулкий бас купца гремел. Еремеев не повышал голос, но, казалось, кричал.

— Вы только, Варвара Федоровна, бумагу попортили! — отчеканил купец, брезгливо отшвыривая лист. — Сразу видно — девка делала! Я это на столбы и в трактирах вешать не стану. Меня люди на смех поднимут — скажут, Еремеев умом тронулся! Забирайте эту мазню. И денег вы не получите!