4.1

Еремеев багровел от негодования. Но заказчики у меня были разные. Начальники разные. И упрямства многим из них было не занимать.

Так что купец меня сейчас не пугал, скорее, разжигал профессиональный азарт: как уговорить, как найти ту точку, которая заставит его сначала засомневаться, а потом поменять свое мнение.

— Трофим Кузьмич, — я потупила взгляд и в ответ на его возмущение спокойно произнесла. — Вы же человек передовой, хваткий. И ваши трактиры выгодно выделяются среди других, не так ли?

Еремеев не успокоился совсем, но хмыкнул — ему мои слова пришлись по душе.

— Так вот представьте. На столбе висит куча листков. И на всех — мелкий текст, куча букв… Кроме вашего, — я подняла откинутый им лист. — А на нем красиво выделяется название, за которое цепляется взгляд. И становится интересно, а что же там такое…

Я взяла с его стола другую листовку, под завязку набитую текстом, и приложила рядом, демонстрируя разницу. Еремеев хмуро разглядывал листы в моих руках.

— К тому же, Трофим Кузьмич, вы забываете одну важную деталь. В городе сейчас расквартированы офицеры, — я многозначительно посмотрела на купца. — Публика столичная, любящая изыски, привыкшая к совершенно другому уровню. Они на ваши пестрые, забитые буквами листки даже не взглянут. А вот такая верстка, как в Петербурге — это для них знак, понимаете? Сразу видно — заведение приличное, для благородных, а не просто кабак.

Я выдержала паузу, чтобы дать ему возможность самому додумать то, что я еще не сказала.

— Если вам не нравится — откажитесь, — заметила я, поправив шляпку и натягивая перчатки. — Но я могу пойти к купцу Демидову, он был у меня вчера. Он-то точно оценит возможности…

Я блефовала. Но это как раз тот момент, когда рыбку надо подсекать. Резко.

Еремеев нахмурился. Его густые брови медленно вернулись на место. Он еще раз посмотрел на оттиск с аккуратной виньеткой.

— Офицерье, говорите? — Еремеев медленно провел рукой по бороде. В его глазах зажегся азарт. — И в Европах так печатают?

— Именно так. А вы будете первым в губернии.

Купец потер указательный и большой пальцы, как будто уже щупал прибыль, и потянулся к ключу от сейфа.

— Все не отдам. Только половину. Ежели народ пойдет — получите все остальное, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — А ежели нет — по миру типографию пущу.

Через десять минут я выходила из конторы, прижимая к груди потяжелевший ридикюль.

Деньги, пускай даже не все, были у меня, а значит, пришла пора решать остальные проблемы.

— Степан, — позвала я работника. — Бери сани и поезжай к шорнику и кузнецу. У шорника закажешь ремень из мягкой кожи. Слоя… скажем, в четыре. Да хорошенько прошитый нитью, чтобы не разъезжалось. Вот такой ширины, — я показала пальцами. — А длиной… Пусть две сажени, дальше подтянем.

Мужик серьезно кивнул — даже если ему казалось мое распоряжение барской прихотью, спорить он не стал.

— У кузнеца возьмешь скобы толщиной в палец. Железные, чтоб с ушками для болтов, — я отсчитала Степану пять монет и отдельно на извозчика. — А это на сани, чтоб быстрее было. Потом вернешься — работать будем. Спасать дело папеньки надо.

И тут он спорить не стал, хотя на лице явно читалось выражение: «Чем бы барыня ни тешилась, лишь бы платила».

И я заплатила — и Матвею, и Петьке, и Степану, когда он вернулся. По рублю каждому за смену и за верность. Мужики замерли, глядя на серебро. Степан медленно снял картуз, а Матвей шмыгнул носом. У Петьки глаза загорелись.

Лишь бы не пропили. Так что сейчас следовало нагрузить еще работой — пока Масленица и ярмарки, надо было ловить момент.

— Но работа у нас не заканчивается, — сказала я, отвлекая внимание работников от серебра в их руках. — Сейчас готовим все — будем печатать лубки.

Матвей хмыкнул, Степан перенес вес с одной ноги на другую, а Петька оказался тем, кто не побоялся вслух высказать сомнения:

— Помилуйте, барыня, их вона на каждом углу, — выпалил и тут же испугался.

— Верно, — согласилась я. — Поэтому мы печатаем как все, а продаем — иначе. Для этого допечатываем еще на дорогой бумаге — я видела, у нас там обрезки оставались — золотые оттиски. Подкову — к удаче, кошель — к богатству, младенца — к приплоду, чарку — к веселью. Четыре лубка купил — получил золотое пожелание. И отдельно на средней бумаге панораму города в рамках и с подписью: «На память о Светлоярске».

Панорама у папеньки была — он сам как-то печатал листки, чтобы посылать знакомым. А сейчас, когда в городе много приезжих — открытки будут хорошими сувенирами.

Мужики покосились на меня как на ненормальную: чего это мы золотые-то и бесплатно отдавать будем? Но затраты будут минимальны, а результат покроет «подарочный» лубок.

Я оставила Матвея собирать формы для оттисков, а сама вернулась в дом.

— Дуня, — кормилица как раз спускалась от Фридриха. — Найди мне какую-нибудь вдовицу толковую, чтобы за папенькой пригляд постоянный был.

— Может, за доктором послать? Вот, барину вроде лучше стало, — предложила она по своей наивности.

Ага. Чтобы снова стало хуже.

— Сами справимся, — ответила я. — Всему научу, все покажу. А сейчас, если что, пойду в кабинет папеньки. Там с работой разобраться надо.

Дуня снова поохала, что не девичье это дело. Может, и так. Но кто, если не я?

Я села за стол и начала аккуратно перебирать бумаги. Счета за краску и дрова, закрытые заказы, пробные оттиски каких-то меню, которые мне казались жутко безвкусными и нечитабельными.

Но искала я что-то, что намекнуло бы о планах отца, к чему он готовился, на что надеялся? У него точно был план, который полетел в тартарары. Но какой?

Вдруг в передней раздался грохот, стук сапог и зычный мужской голос. И этот голос я узнала бы из тысячи, потому что именно он запустил неожиданные мурашки по телу.

Шаги приблизились, дверь распахнулась, генерал шагнул в кабинет и застыл на месте. Он собирался что-то сказать, но слова явно потерялись.