12.2

Я откинулась на спинку кресла и потерла пальцами лоб. В ушах как будто щелкали костяшки счет, отмеряя мои проблемы. На «моем счету» три договора, которые помогли удержаться типографии на плаву. Один из них позволил отложить окончательное решение совета.

Но если сейчас посчитают, что я не имела права их заключать… Карлу даже не придется доказывать, что я плохо веду дела.

— Насколько это плохо? И можно ли с этим что-то сделать? — спросила я, вернувшись к доверенности.

Дьяконов не ответил сразу. Подтянул к себе выписку с прошлого заседания, снова просмотрел ее и положил рядом. Потом взял договор Еремеева, бумаги по военному заказу и только после этого поднял глаза.

— Мне надо подумать, — честно сказал Дьяконов.

— Мне только вот непонятно, почему Карл Иванович не использовал эту лазейку в прошлое заседание, — заметила Арсеньева. — Это не в его духе.

— Да, это хороший вопрос, — согласился стряпчий. — Насколько мне известно, Карл Иванович не первый год занимается составлением прошений и ведет чужие дела по разным поручениям. Странно, что он не увидел то, чем мог свободно воспользоваться.

Я покачала головой.

— Он не видел до этого доверенность, — ответила я. — Я не допускала его до бумаги, опасаясь, что он может что-то с ней сделать.

— Что же, — довольно хмыкнул Дьяконов. — Очень дальновидно с вашей стороны. Но теперь у него есть дополнительное оружие против вас. Поэтому нам надо подумать, как сделать так, чтобы оно было бесполезно.

Я слабо улыбнулась — это уже звучало обнадеживающе, но пока что не очень уверенно.

— Я очень надеюсь на ваш опыт и знания, — вздохнула я.

— Я посмотрю, как подобные полномочия толковались в других случаях, поговорю с нотариусом, который удостоверял доверенность, и подумаю, чем еще можно подтвердить намерения вашего отца.

Я невольно покосилась в сторону двери. Конечно, спросить Фридриха оказалось бы самым простым и логичным действием. Его умственные способности восстанавливаются быстрее тела, но вряд ли его сочтут дееспособным для дачи показаний.

— К Федору Ивановичу пока обращаться не будем, — словно прочитал мои мысли Дьяконов. — И вы, пожалуйста, тоже ничего не предпринимайте самостоятельно. Никаких исправлений в старых бумагах, дополнительных приписок и попыток задним числом сделать документы убедительнее.

Я аж поперхнулась.

— Я не собиралась. Это же себя закопать.

— Хорошо. Но предупредить я должен был.

Арсеньева усмехнулась.

— Судя по тому, как уверенно вы это произнесли, такие мысли часто появляются в головах тех, то к вам обращается.

— К сожалению, — устало произнес Дьяконов. — Не все обладают достаточной рассудительностью.

Дьяконов снова сделал несколько пометок в блокноте и повернулся к Арсеньевой.

Та сидела расслабленно, наверное, даже слишком для человека, который готовится принять на себя ответственность за дело, далекое от идеала.

— Что ж, Варвара Федоровна, — произнесла она, когда стряпчий закрыл блокнот. — Думаю, я уже достаточно посмотрела.

Я приготовилась к отказу.

— Если мое согласие вам еще требуется, можете назвать присутствию мое имя, — произнесла она.

Несколько секунд я молчала, не зная, как поблагодарить так, чтобы не выглядеть совсем отчаявшейся.

— Это прекрасно, — выручил меня Дьяконов и снова открыл блокнот. — Мне понадобится подготовить обоснование вашей кандидатуры. Одного желания Варвары Федоровны недостаточно, особенно если Карл Иванович решит возражать.

Арсеньева чуть приподняла брови.

— Тут было бы правильнее не «если», а «когда», — заметила она. — Но я бы хотела оставить мое вмешательство в тайне. Ему же незачем знать всех тонкостей вашей защиты. Ведь так, Михаил Васильевич?

— Сейчас — незачем. К заседанию он все равно узнает, но давать ему несколько лишних дней на возражения я не вижу причины.

После стряпчий коротко перечислил, какие сведения ему понадобятся от Арсеньевой: положение Арсеньевой, ее имущественная самостоятельность, отсутствие интереса в делах Лерхенов и подтверждение того, что она действительно согласна принять временное попечение. Ничего особенно сложного там не было, и Елизавета Михайловна обещала передать нужные бумаги завтра.

Арсеньева поднялась, показывая, что она узнала и сделала все, что планировала.

— Если кто-то вдруг поинтересуется, почему я к вам заходила, Варвара Федоровна, — произнесла она. — Скажите, что для того, чтобы напомнить вам, как следует вести себя юной леди. И прислуге велите помалкивать.

— Разумеется, Елизавета Михайловна, — я поднялась и сделала реверанс. — Благодарю.

— Оставьте благодарности на потом, а сейчас приложите усилия, чтобы мне не пришлось пожалеть о своей сговорчивости.

Дьяконов тоже начал собирать бумаги, которые собирался взять с собой.

— Я свяжусь с вами завтра или послезавтра, чтобы быть готовыми к описи в пятницу, — сказал он. — Все ваши листы я тоже возьму с собой, чтобы ознакомиться.

Он уже поднялся, когда снова раздался колокольчик. Фенька вздохнула, пробухтела под нос: «Как на почтовой станции», — и вышла из кабинета.

Я проводила Дьяконова и Арсеньеву, встретила городского врача, Генриха Берга, и провела его к Дуне. Хоть он и был их таких же обрусевших немцев, как и дед Вари, но ему повезло гораздо меньше. Место службы и жалование были такими, что сквозили и в бледности кожи, и в ветхости одежды.

Генрих выслушал мое короткое объяснение и осмотрел щиколотку. Кормилица даже побледнела слегка, словно осмотр приводил ее в больший ужас, чем больная нога. Врач осторожно прощупал щиколотку с обеих сторон и велел пошевелить стопой. На одном движении Дуня заметно поморщилась, хотя тут же попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло.

— Перелома не вижу. Ушиб сильный. Теперь главное ногу пока не нагружать, — вынес он свой вердикт.

— А ходить-то когда можно? — первым делом спросила Дуня.

— Когда перестанет так болеть, — развел руками врач. — Если хотите дольше лежать — то хоть сейчас.

Ответ Дуне явно не понравился. Я кашлянула, скрывая улыбку.

В общем и целом, рекомендации сводились все к тому же покою, холоду и положению на возвышении. А уж когда отек начнет уменьшаться, смотреть по состоянию.

Врач ушел, облегчив мой кошелек еще на несколько монет, а Фенька поправила подушку под ногой кормилицы.

— Ничего, — сообщила она. — Дом без тебя день-другой переживет.

— Я согласна, — кивнула я. — Надо смотреть на будущее. Лучше чуть переждать, чтобы быстрее выздороветь и потом не мучиться.

К вечеру мы с Фенькой отвели Дуню в девичью, наказав Петьке помогать кормилице во всем и следить, чтобы та не вставала, я еще раз зашла к Фридриху, заглянула в типографию и отправилась спать с осознанием, что иногда не обязательно все тащить на себе. Порой можно отдать часть забот другим людям, и от этого ничего не развалится.

Градский привез образцы, как было договорено, к девяти утра. Сегодня я решила взять все, чтобы показать Градовой и дать ей возможность самой выбрать, с чего и как начать, составить план.

Градова приехала около десяти. Я провела ее на второй этаж, куда по моему распоряжению Степан с Матвеем перенесли большой стол из столовой. Княгиня почти сразу разложила на столе необходимые принадлежности и с интересном начала перебирать карты.

Я присела рядом в кресло, помолчала, потом снова вскочила, чем привлекла внимание Градовой.

— Ты нервничаешь? — прямо спросила она.

— Есть один неприятный вопрос, — ответила я. — По оплате.

— И? — Градова слегка наморщилась, как будто почувствовала неприятный запах.

— Генерал работу принял, — сказала я. — Но ему нужно понять, как проводить оплату официально.

— И какие у нас варианты? — спросила Градова.

— Их не очень много, если честно. Точнее, три: писать настоящую фамилию, писать доверенное лицо или… псевдоним. Но последнее — не наш вариант, потому как заказ военный.

Я развела руками и снова плюхнулась в кресло.

— Ну… Значит, никак, — пожала плечами княгиня. — Доверенного лица у меня нет, а если муж узнает, я очень не уверена, что ему понравится эта моя инициатива. А он узнает, «добрых» языков в Светлоярске слишком много.

Я кивнула. Именно этого я и боялась. Потерла пальцами подлокотник. Чертова эпоха. И ведь это я притащила ее в эту историю. Мне так хотелось доказать Вранову, что я нашла решение, что о том, как потом официально платить княгине Градовой, я подумала слишком поздно.

Анастасия о чем-то задумалась, нахмурилась, тяжело вздохнула и произнесла:

— Значит, можно и бесплатно.

— Бесплатно тоже нельзя, — возразила я. — Я не соглашусь. Скажу об этой проблеме его превосходительству. Наверняка у него в этом опыта будет больше. Но если…

Градова покачала головой.

— Давай решать проблемы по мере их поступления, — произнесла она. — А сейчас, пожалуй, я поработаю.

На этом мы вопрос отложили.

Для начала Градова выбрала самую простую карту — там, где больше сохранилось целых кусков. Сказала, что для чернового варианта потребуется часа четыре, может, пять. Я не вмешивалась.

Я несколько раз заходила к ней между своими делами, замечая, как уверенно продвигается ее дело. Пару раз Фенька приносила Градовой чай. Я даже предлагала ей остаться на обед, но Анастасия отказалась и, оставив мне черновую сведенную карту, уехала домой.

Я смотрела на собранный лист и испытывала совершенно неправильную смесь гордости и досады. Потому что теперь я точно знала: заменить Градову можно. Но так уже не будет.

Позвала к себе Пастухова.

— Сходите к поручику Градскому. Передайте, что первый лист собран в черновом виде и можно забирать документы на утверждение.

— Слушаюсь, — он щелкнул пятками и вышел.

Когда прозвенел звонок, я не стала дожидаться, когда откроет Фенька и пошла к двери сама, ожидая поручика. Градского я сегодня уже видела, поэтому церемонии можно было немного сократить.

— Еще раз доброго дня, — улыбнувшись, сказала я, когда открыла дверь.

И замерла. Улыбка так и осталась на губах, но внутри все неприятно ухнуло.

На крыльце стоял Вранов.