19.1

Степан не успел снять лист с рамы, а Петька уже лез вперед. Я силой заставляла себя оставаться на месте, пока оттиск перекладывали на стол, но потом все же не выдержала и подошла ближе.

Мы с Митяем склонились над оттиском так близко, что едва не столкнулись лбами. Карта получилась. Не идеально, местами с темными пятнами, местами — плохо пропечатанными линиями. Но общее уже было готово, оставалось довести до качественного результата.

Я выдохнула и только тогда поняла, как сильно боялась, что ничего не выйдет.

— А вот тут клякса, — Петька приблизил к бумаге палец, который тут же перехватил Степан.

— С мальства в типографии, а все никак не запомнишь, что мокрую краску нельзя трогать, — проворчал печатник и дал легкий подзатыльник мальчишке.

— Да это ж черновик! — обиженно потер затылок Петька.

— Подчистим тут, — деловито кивнул Митяй.

Матвей вынул доску из рамы и посмотрел внимательно сбоку, провел пальцем по обороту.

— Следующую заготовку надо чуть ровнее сделать. Тут придется чуток подложить, — сказал он Митяю.

Они были увлечены делом. Они прекрасно видели, где подчистить, где подложить и как в следующий раз учесть ошибки. А я видела реальный результат труда нескольких человек. Работу, которую доверили нашей типографии именно потому, что здесь работали на совесть.

Митяй забрал оттиск и клише и вернулся к своему месту, чтобы доработать. Матвей со Степаном занялись станком. А я, засунув замерзшие от волнения пальцы в рукава пальто, вернулась в дом.

К вечеру Матвей принес последний вариант карты. Уже четкий, сличимый с рисунком Градовой. Его уже можно было показывать Вранову, поэтому через Пастухова я позвала поручика и передала ему и исходники, и подсохший результат, предупредив, что с ним нужно все же аккуратнее.

Градский снова поинтересовался моим самочувствием, выдержал неловкую паузу, пока я писала записку Вранову с просьбой составить список претензий к пробному оттиску и не задерживать работу надолго. Поручик пообещал передать все генералу и с вежливой улыбкой покинул кабинет.

Перед уходом Степан сообщил, что весь тираж Еремеева отпечатан, часть уже сложена и пересчитана, часть — сушится и будет готова уже завтра. Пожалуй, это были как раз те самые новости, которые мне так хотелось услышать перед приближающимся заседанием.

К Фридриху я зашла уже ближе к обеду среды. Он сидел на подушках и даже улыбнулся, когда я зашла к нему.

— Папенька, — я присела рядом, поправив одеяло на ногах барона. — Как вам спалось? Отдохнули от вчерашних гостей?

Он действительно вчера почти весь оставшийся день отдыхал, поэтому я решила больше его не беспокоить. Да и вообще не настаивать, чтобы он мне обязательно рассказал, о чем они говорили с Корсаковым. Захочет — скажет.

Фридрих нашел своей правой рукой мою и обхватил пальцы.

— Я не устаю удивляться мастерам в типографии, — с гордостью сказала я. — Матвей и Степан — просто алмазы. И по-настоящему болеют за дело. А у Митяя какие руки золотые! Вчера представляешь, первую карту отпечатали, я генералу отправила на проверку.

Барон медленно кивнул, чуть сильнее сжав руку, а потом указал на писчие принадлежности. Я подала, устраиваясь так, чтобы сразу видеть, что он пишет. Фридрих задал пару вопросов про заказы, про долг Сумскому. Часть писал по-русски, часть — по-немецки. Но все понятно, более уверенным почерком.

Я все рассказала подробно, без приукрашивания. Он слушал серьезно, периодически одобрительно кивая.

А потом… потом задал странный вопрос.

«Искорка, как твои маки?»

Я даже не сразу поняла, про что он. Маки. Вышивка Вари.

— Мне… пока что некогда ими заниматься, — рассеянно ответила я.

«Но ты так спешила их вышить к Пасхе».

— Еще успею, — я попыталась улыбнуться. — Наверное.

Если вообще возьму в руки.

«Что-то не так?»

— Все хорошо, папенька. А будет еще лучше, — поймала его взгляд. — Когда вы поправитесь. А Григорий Иванович сказал, что вы уже большой молодец.

Фридрих отложил карандаш и прикрыл глаза. Устал? Я сразу убрала все, в том числе его книгу, чтобы не мешала, и поправила подушки.

— Отдыхайте. Вам нужно много сил.

Марфа подошла ближе, чтобы поудобнее расположить Фридриха. Он больше не открывал глаз, поэтому я тихо попрощалась и вышла. Проходя через свою комнату, я бросила взгляд на ящик, в котором была спрятана та самая злосчастная вышивка. Я уже ее ненавидела.

Градова рисовала сегодня меньше, и, закончив к обеду третью карту, уже ушла. Градский, приезжавший забрать исходники, наконец, привез сухой ответ от Вранова с коротким списком корректировок и разрешением печатать карты.

Ну нет, генерал. Мы так не договаривались. Вот мы соберем все вместе с легендой, напечатаем, и тогда уже пустим в тираж. Но не раньше, чем на образце появится ваша подпись. Именно так прописано в договоре.

С этой мыслью я уже собиралась сходить в типографию, чтобы проверить, готовы ли заказы Еремеева к тому, чтобы отвезти, но раздался колокольчик.

— Я к Варваре Федоровне, — услышала я голос Дьяконова. — Проводите меня, голубушка.

Дуня заглянула ко мне в кабинет и после этого впустила стряпчего. Тот вытащил из-под мышки портфель и поставил его на стул.

— Доброго вам дня, баронесса, — он поклонился, я вышла из-за стола и сделала книксен. — С минуты на минуту должна подъехать Елизавета Михайловна, дождемся ее. И нам стоит обговорить то, что касается завтрашнего заседания и того, как нам представить нашу позицию.

— Михаил Васильевич, удалось ли получить прейскурант? — спросила я стряпчего, пока мы ждали Арсеньеву.

— Получил, — он открыл папку и протянул мне сложенный лист с выделенной строкой. — Но это стоимость новой машины.

Сумма была почти в два раза больше, чем то, во что оценил Кениг Ширяев. И уж тем более не двести рублей. Конечно, машина уже поработала, шестерню заменили. Но заказы на ней печатали. С чего он решил, что она потеряла половину стоимости?

— Согласна, — кивнула я. — Но она выполняет свои функции полностью и качественно. Часть тиража для Еремеева была отпечатана именно на Кениге.

Дьяконов забрал прейскурант и положил к бумагам.

— Все верно. Мы представим это вместе с возражением против оценки, — объяснил стряпчий. — Пусть Иван Петрович объяснит, что именно требует такого дорогого исправления. Для этого он и был приглашен как сведущий человек.

Дьяконов произнес это без всякой насмешки, но мне стало немного легче.

— Но наша самая главная просьба, Варвара Федоровна, не в правильной оценке станка, — продолжил стряпчий. — Нам нужно поручить попечение Елизавете Михайловне, сохранив за вами ведение текущих дел.

Арсеньева пришла еще через полчаса. Дуня принесла нам чая и покинула кабинет.

Мы снова повторили все заказы и все долги типографии. Арсеньева предупредила, что долги сами по себе не являются трагедией мирового масштаба, если дело в умелых руках, а моим рукам она доверяет.

Дьяконов кивнул, намекнув, что осведомился о том, как Карл управляется с имуществом. Елизавета Михайловна поставила чашку.

— Варвара, вам не требуется доказывать, что вы за несколько недель исправили все проблемы типографии, — сказала она, глядя на меня. — Нужно объяснить, что делу следует дать работать дальше. И кто будет лучше следить за тем, чтобы оно не встало.

Я кивнула. Это звучало просто, пока я не вспоминала длинный стол, чужие лица и голос Карла. От последнего по спине пробежал мороз. Особенно, когда в ушах прозвучала его фраза, что я не лучше него.

— Если дядюшка снова начнет говорить обо мне…

— Отвечайте, когда вопрос относится к делу, — сказал Дьяконов. — Если потребуется возражение, я вступлю.

— А если я не выдержу раньше? — я вскинула взгляд, понимая, что Карл сделает все, чтобы вывести меня.

Арсеньева улыбнулась.

— Если станет совсем туго, посмотрите на меня, — сказала она.

Я невольно ответила улыбкой. Да уж, вдова умела успокаивать одним взглядом.

— Вчера к папеньке приходили Григорий Иванович с Алексеем Дмитриевичем, — вспомнила я. — Врач отметил улучшения. А Корсаков говорил с папенькой без меня.

— Вы сами с отцом после не говорили? — спросил Дьяконов.

— Говорила, — призналась я честно. — Но он сам не сказал ничего, а давить я не стала. Быть может, зря?

Стряпчий немного помолчал, но потом покачал головой.

— Значит, узнаем при рассмотрении. Свои доводы мы подготовили.

Когда Дьяконов закрыл папку, а Арсеньева поднялась, я поймала себя на том, что больше не тереблю юбку. Было все еще страшно, но теперь в голове была инструкция, которой я и собиралась придерживаться.

К Еремееву мы с Дуней все же отправились, правда, уже к самому вечеру.

Трофим Кузьмич внимательно рассматривал все листы. Посмотрел на заголовки, сравнил рамки. Потом позвал приказчика и разложил перед ним, словно хвастая. Приказчик тоже довольно покачал головой и сказал, что теперь у них будет, как «в лучших ресторациях столицы».

— А то! — крякнул купец. — Не зря же к нам офицеры ходят. Вон даже самые столичные.

Я не сдержалась и сжала кулаки под столом, понимая, о ком он. Еремеев этого, естественно, не заметил и продолжил.

— Николай Алексеевич уж больно моему бильярду благоволит, — заметил купец. — С Сергеем Дмитриевичем вчера приезжали. Допоздна играли. Да только его превосходительство разве обыграешь. Рука-то крепкая, а глаз… Ух!

Еремеев усмехнулся и придвинул счет.

А я вдруг очень ясно представила, как Градский передает Вранову нашу карту. Тот рассматривает ее, откладывает, и они едут сюда. Разговаривают, играют.

Вполне обычный вечер.

Только я почему-то все это время думала, что Николай Алексеевич слишком занят.

— Варвара Федоровна?

Я подняла глаза, заметив счет, который протягивал купец. Кивнула.

— Красиво получилось, красиво, — продолжал рассматривать обеденную карту Трофим Кузьмич. — Может, после этого больше народу ходить будет.

Пока приказчик разбирался с оплатой, я внимательно слушала Еремеева.

— Неужели думают, что у вас нет постных блюд? — удивилась я.

— Да как же нет-то? — посетовал он. — Только нынче все спрашивают, где подешевле. А кому не дорого, тому долго. Зайдет человек из присутствия, спросит, что готово, да и уйдет, пока ему объясняют.

— И в наличии не все и не всегда?

— Так всего не наготовишь! — развел руками Еремеев. — Только свиней кормить.

Я посмотрела на лежащую перед ним карту. Список внушительный, многое готовится действительно долго. И мне в голову пришел известный, в общем-то принцип. Думаю, даже в то время до этого уже догадались, просто Еремеев сейчас о чем-то другом думает, потому и не пришло ему в голову.

— А если готовить один обед к определенному часу?

Купец нахмурился соображая, а я продолжила:

— Два блюда. За одну, заранее известную цену. Чтобы человек пришел, сел и сразу получил еду, — предложила я концепцию бизнес-ланчей.

— Так он, может, другого хочет, — возразил Еремеев.

— Так кто ему мешает заказать другое, если у него деньги и время есть? — пожала плечами. — А тот, кому нужно быстро поесть и вернуться на службу, возьмет готовый обед.

Еремеев откинулся на спинку стула и потер большим пальцем указательный.

— Так можно и менять день ото дня, — предложил он.

Я кивнула.

— Так можно и сэкономить. Вы же будете знать, сколько порций готовите, сколько нужно продуктов. Начните с небольшого количества.

Еремеев качнул головой.

— Ох, Варвара Федоровна. Счастливый человек Федор Иванович, — сказал он. — Пусть сыном Бог не наградил, зато дочь… Не в барскую вы породу.

Мне оставалось только пожать плечами. Мои предки были крестьянами, это я знала точно, а образование и насмотренность от происхождения не зависят. Но спорить я, конечно, не стала.

Я убрала деньги и бумаги в сумку, проверила застежку и мы с Дуней поехали домой. Я решила, что, пожалуй, выполненный заказ — это прекрасный довод к завтрашнему заседанию.

Перед сном почти дочитала «Онегина», трижды доставала вышивку с маками, сразу убирала, и долго возилась в кровати, нервно почесываясь от переживаний по поводу заседания.