Глава 19

Я убрала руку со спинки стула и посмотрела на отца, словно ждала, что он запротестует. Но нет, он держал карандаш над бумагой и, кажется, ждал, когда я выйду. Я поправила край пледа на его колене и направилась к двери. Марфа тоже поклонилась и вышла.

— Иди чаю с Феней попей, — сказала я ей. — Я позову, когда надо будет.

Сиделка поблагодарила и, положив руку на поясницу, которая у нее разгибалась с трудом, ушла. Я же, переборов в себе желание остаться под дверью и подслушать, вышла в гостиную к Анастасии. Она подняла голову и немного нахмурилась.

— Варвара, все в порядке? — обеспокоенно спросила Градова.

— Да… — я поправила манжету и села на кресло напротив княгини.

— Не похоже, — Анастасия покачала головой.

— Нет-нет, — я вздохнула и улыбнулась. — Отца в кресло пересадили. Он даже сам сидит. И пишет…

Видеть, как человек возвращается к жизни, было радостно. Хотелось позвать Дуню, рассказать Феньке, отправить записку Анне, проорать в лицо Карлу: «Я же говорила!»

Вот только о чем Фридриха будут спрашивать? Не будет ли это слишком тяжело для него? Не переволнуется ли?

Я прислушалась, как будто могла что-то услышать через две комнаты.

— Тебе бы чаю, — сказала Анастасия. — Сладкого. Ты совсем побледнела.

Я повернулась к ней.

— Да. Сейчас велю принести, — я встала, но она поймала меня за запястье.

— Я уже попросила, — княгиня улыбнулась. — Отдышись.

Я кивнула и сцепила пальцы на коленях. Убедить себя в том, что типография не моя, тем более, что я даже не Варя, оказалось слишком сложно. Возможно, Карл все же прав? И я, привыкшая управлять, просто прикрываюсь благородными целями, а на самом деле просто хочу власти?

Марфа, видно, тоже не стала долго засиживаться в кухне, сама принесла нам чай, а потом ушла на стул около двери в комнату Фридриха.

Я взяла чашку, но пить не стала. Пальцы дрожали, а поверхность напитка пошла рябью. Дверь в отцовскую спальню открылась, Снегирев позвал Марфу.

Чашка опустилась так резко, что звякнуло блюдце. Я резко вскочила с места, но остановила себя. Медленно подошла к дверям. Врач вместе с Корсаковым пересаживали Фридриха в кровать. Это было заметно проще, хотя испарина на лице барона ясно говорила, что для него это было серьезное испытание.

Марфа тут же помогла ему лечь, укрыла и поправила подушки. Снегирев дал какие-то указания сиделке. Я молча следила, пытаясь поймать взгляд Фридриха. Уже когда мужчины вышли он едва заметно повернулся ко мне, медленно моргнул и кивнул.

— Я зайду позже, — пообещала я. — Отдыхай.

Корсаков и врач остановились в гостиной, чем, кажется, заметно взволновали княгиню. Она улыбалась поверх чашки и не знала, куда себя деть. Еще бы, я бы тоже не знала. Поэтому поспешила к ней на выручку.

— Полагаю, нужно сделать записи? — сказала я, помятуя, что в прошлый раз Снегирев сделал обстоятельное описание состояния Фридриха.

— Было бы хорошо, Варвара Федоровна, — кивнул врач.

— Конечно. Пройдемте в кабинет, — я пригласила жестом, и мы спустились на первый этаж.

Григорий Иванович сел за стол, достал бумагу с писчими принадлежностями и начал писать. Я устроилась на кресле, а Дуня, которая скользнула тенью за мной — у двери.

— Папенька утомился? — спросила я Корсакова.

— Для первого раза довольно, — ответил тот. — Сейчас пусть полежит спокойно.

Меня так и подмывало спросить, о чем же они там разговаривали, но я удержалась. Хотя, наверное, по мне все было слишком хорошо заметно, потому что Алексей Дмитриевич поправил платок и произнес:

— Ваш батюшка ответил на мои вопросы, Варвара Федоровна.

А я вот по его лицу не смогла понять, чем мне грозил этот разговор, что сказал Фридрих? Имела ли я право по-прежнему утверждать, что барон все еще доверяет дочери?

— Папенька возражает против того, чтобы я вела дела? — спросила я.

— Варвара Федоровна, до заседания ничего не меняется, — спокойно ответил Корсаков. — Продолжайте заниматься текущими делами. Ответы Федора Ивановича будут учтены при дальнейшем рассмотрении.

Предводитель ни на грамм не прояснил ситуацию.

Снегирев дописал, стряхнул песок, перечитал написанное и протянул мне лист.

— Ознакомьтесь, пожалуйста.

Я встала и взяла лист.

Улучшение было отмечено. Как и то, что отец понимал обращенные к нему вопросы и давал осмысленные письменные ответы. Затем шли слабость, нарушение движений, речи, быстрая утомляемость.

Я дочитала до конца и вернулась к первым строкам. Как кратко и скупо можно описать такой сильный прогресс для Фридриха, как пересаживание в кресло.

— Он уже может сам решать? — спросила я. — Сам заниматься типографией?

Даже не знаю, чего у меня было больше в голосе — страха или надежды.

— Он может выразить свое желание, — ответил Снегирев. — Но продолжительные занятия пока ему не по силам. Сегодня вы сами это видели.

Я кивнула. Хотелось спросить еще многое, но главный вопрос все равно остался бы без ответа: достаточно ли этого, чтобы нам наконец позволили жить спокойно?

Корсаков убрал бумаги.

Уже перед уходом Снегирев задержался возле меня.

— Вас осмотреть, Варвара Федоровна? — спросил он.

Я покачала головой:

— Благодарю, Григорий Иванович, но я уже выздоравливаю. Сегодня еще ромашкового чая попью, и к заседанию буду уже здорова.

— Не старайтесь наверстать все за один день, Варвара Федоровна, — наставительно произнес Снегирев, а потом добавил: — Ни вы, ни ваш батюшка.

— Постараюсь, — ответила я.

Он посмотрел на меня с некоторым сомнением, но спорить не стал.

Дуня вышла проводить посетителей, а я чуть задержалась в кабинете. Что бы ни сказал Фридрих — Карлу, он доверить типографию не мог. Я видела, как он смотрел на брата и как одобрительно кивнул, когда я дала отпор дядюшке. А Корсаков обещал учесть пожелание барона. Так тому и быть.

Мне же сейчас нужно делать то, что я могу.

Когда я поднялась, Фридрих уже спал, и я зашла только для того, чтобы поправить ему одеяло. Все вопросы придется оставить на потом.

Поэтому я накинула старое пальто и вышла в типографию.

Там уже привычно никто не сидел без дела. Даже Пастухов увлеченно работал.

Степан с Матвеем были у ручного станка и доделывали тираж обеденных постных карт Еремеева. Петька с другими мальчишками развешивали отпечатанные листы. А Митяй сосредоточенно резал доску.

— Варвара Федоровна, — они почти одновременно поздоровались.

— Все хорошо? — спросила я.

— Да, барышня, — крякнул Митяй. — Давно я так не увлекался. Сегодня опробовать можно будет.

— Замечательно, — улыбнулась я. — Обрадую военных, что дело у нас не стоит. Как заказ Трофима Кузьмича?

Матвей как раз снял новый лист и передал его Петьке, пока Степан наносил краску.

— Так, Варвара Федоровна, — пробасил он, — сейчас тут с обеденными картами закончим, а уж дальше на большую пойдем, все быстрее будет.

Я довольно кивнула. Мне не надо было раздавать указания, контролировать каждый шаг и следить, чтобы дело не простаивало. Я могла быть спокойна, что работники знают, что делать и как, что они не будут плевать в потолок, когда я не в типографии.

Это было немного… немного непривычно. У нас в типографии я к этому времени уже успела бы проверить, кто опять ушел в курилку, кто налил себе третью чашку кофе и почему мастер до сих пор не доложил, что тираж готов. Иногда проще было самой сходить посмотреть, чем ждать ответа.

Типографский инквизитор. Я знала, как меня называли.

Тут было иначе, и мне это нравилось. Я улыбнулась.

— Как закончите — принеси мне посмотреть, — попросила я Матвея. — И позовите, когда будете делать оттиски карты.

Градова уехала уже после обеда. Сказала, что эта карта ее победила, и прикончить она ее сможет только завтра. Я возражать не стала, только мысленно пожалела карту — уж с очень решительным выражением лица на нее посмотрела княгиня.

Я позволила себе прилечь на полчаса, а потом снова спустилась в типографию.

— Варвара Федоровна, вы вовремя! — радостно воскликнул Петька. — Щас карту печатать будем!

Мальчишка, все еще красующийся фонарем под глазом, который стал уже заметно желтее, от восторга чуть не скакал на месте. Двое других тоже отирались рядом, не скрывая своего интереса, но все же не решаясь так открыто проявлять эмоции.

Искренне говоря, я тоже зажглась любопытством и подошла ближе к станку. Матвей как раз закреплял на талере вырезанную доску. Степан нанес краску, а наборщик уложил лист на откидную рамку и опустил ее на форму. Потом печатник подвел талер под плиту и потянул рычаг.

Петька вытянул шею. Я тоже подалась вперед, ожидая, когда Степан выведет талер обратно и поднимет рамку. Мы все с интересом замерли в ожидании результата.