18.2

Я пригласила жестом следовать за мной.

— Надеюсь, вам уже лучше, Варвара Федоровна? — спросил Снегирев. — Посыльный передал, что ответа не было, потому что ему сказали, что вы приболели.

— Лучше, — сказала я, останавливаясь у дверей в спальню Фридриха. — Благодарю.

Григорий Иванович посмотрел на меня внимательнее.

— Жар был?

— В субботу. Теперь только слабость осталась, — честно призналась я. — Но в целом я уже готова к трудовым свершениям.

— Поберегитесь еще, — сказал врач. — Как Федор Иванович?

— Я к нему не заходила эти дни, чтобы не… — чуть не сказала, чтобы не распространять бациллы. Хорошо вовремя опомнилась. — Не заразить его. Но Марфа говорит, что он стал особенно упрям. Сам пробует есть и лежать больше не хочет.

Врач чуть нахмурился, хмыкнул себе под нос.

— А о нашем приезде ему известно? — уточнил Корсаков, поправляя камзол.

— Я велела предупредить, — ответила я, но не стала уточнять, что это было еще в воскресенье.

Он коротко склонил голову, и я толкнула дверь. Пропустив мужчин, я зашла следом и прикрыла створки.

В комнате было свежо, светло и тихо. Фридрих сидел на подушках и читал, придерживая книгу правой рукой. Марфа была рядом с ним. Когда мы вошли, она как раз переворачивала страницу.

При нашем появлении Фридрих поднял голову, посмотрел на гостей, затем на меня. Я улыбнулась. Уголки его рта тоже поползли вверх. Немного несимметрично, левый запаздывал, но это было уже гораздо лучше той кривой улыбки, что я видела у него до сих пор.

— Доброе утро, — произнес Григорий Иванович, подходя к кровати. — Давайте посмотрим, как вы тут без меня.

Марфа забрала у Фридриха книгу и отошла в свой угол. Корсаков поздоровался с бароном и остался рядом со мной, поодаль, чтобы не мешать врачу.

Григорий Иванович придвинул себе стул, взял запястье Фридриха и открыл крышку часов. Мы с полминуты ждали, пока врач удовлетворенно кивнет и уберет часы.

— Головная боль есть? — спросил он у Фридриха.

Барон в ответ уверенно покачал головой, Снегирев поднял брови, потом наоборот нахмурился. Попросил показать язык, зубы. Фридрих делал все неторопливо, сосредоточенно, но все еще немного криво.

Врач попросил показать, как работают руки. И если правая уж слушалась неплохо — и я даже поверила, что он может сам есть, — то левую он едва ли смог сдвинуть. Отчего Фридрих нахмурился и плотно сжал губы, словно это была неудача всей его жизни.

После отец так же подвигал ступнями. Григорий Иванович проверил чувствительность, попросил попробовать что-то сказать. Но с речью пока что было хуже всего — я не смогла разобрать ни слова.

— Спит спокойнее? — спросил врач Марфу.

— Ночью спит, а днем ни в какую. Все бы ему сидеть. Подушки сам поправляет, сердится, если укладываю, — проворчала сиделка.

Отец недовольно выдохнул и потянулся к столику. Григорий Иванович подал ему доску с бумагой и карандаш.

«Надоело», — в этот раз он написал уже по-русски.

— Понимаю, — с успокаивающей улыбкой сказал врач. — А сидеть без подушек пробовали?

Фридрих кивнул. Марфа всплеснула руками:

— Так я же боюсь! Вдруг завалится, а я не подхвачу? Сил-то коли моих не хватит, что я делать буду?

— Правильно боитесь, — Снегирев отложил доску и отогнул одеяло. — Попробуем теперь при мне. Спустим ноги с кровати. Не торопитесь.

Сначала отцу помогли подняться просто вертикально без опоры. Он уперся здоровой рукой в кровать, чуть покачнулся, но не упал. Корсаков рядом со мной дернулся, будто тоже собирался подхватить больного.

— Голова кружится? — спросил Григорий Иванович.

Фридрих хрипнул что-то похожее на «nein» и упрямо попытался свесить ногу с кровати.

— Не спешите, — остановил отца врач. — Марфа, поставьте сюда под ноги скамеечку.

Он с Марфой помог Фридриху развернуться. Здоровую ногу барон опустил сам, а вот больную пришлось переставить. Когда обе ступни оказались на скамеечке, я невольно задержала дыхание.

— Голова не кружится? — снова поинтересовался врач.

Фридрих покачал головой.

— Посидим немного, — Снегирев щелкнул крышкой часов.

В комнате стало тихо. Я чувствовала напряжение Корсакова рядом и вглядывалась в отцовское лицо, ожидая, что он побледнеет или закроет глаза.

Нет. На его лбу выступила испарина, но он упорно сохранял вертикальное положение.

— Прекрасно, — Григорий Иванович закрыл часы. — Теперь лягте.

Я видела упрямство в глазах Фридриха, но под взглядом врача он, наконец, сдался и вернулся на подушки. Грудь тяжело поднималась, но на лице наряду с усталостью читался триумф.

Фридрих резко повернул голову к Григорию Ивановичу, когда тот снова обхватил пальцами запястье барона и начал считать пульс.

Снегирев не торопился делать вывод. Подождал, пока отец перестанет тяжело дышать, снова проверил частоту биения сердца.

— Успехи меня радуют, — произнес врач, обращаясь ко мне. — И перемену положения перенес хорошо, восстановился довольно быстро. Можно попробовать пересадить в кресло. На несколько минут.

— Сегодня? — я не сразу поверила своим ушам.

— Сейчас. Пока я здесь, — кивнул врач. — В кресле будет опора для спины, будет проще удерживать себя.

— Мне позвать кого-то на помощь?

Я сразу подумала о Дуне, Матвее, Степане… Но тут Корсаков сделал шаг вперед:

— Не нужно никого, я помогу, — сказал он.

Подходящее кресло нашли в гостиной и поставили рядом с кроватью. Григорий Иванович проделал все те же действия, что раньше, помогая Фридриху сесть на край. А потом они с Корсаковым пересадили барона в кресло.

Фридриху поправили подушку за спиной, устроили больную руку на подушечке на подлокотнике, а под ноги подставили скамеечку.

Я накрыла колени пледом.

— Удобно? — спросила я.

Он кивнул и только тогда я с облегчением выдохнула.

Снегирев подождал, снова спросил, нет ли дурноты. Фридрих отрицательно качнул головой и оглядел комнату.

Всего лишь сел в кресло, а казалось, выиграл в длинном забеге. Я придвинула столик, чтобы отцу было удобнее, положила бумагу и карандаш. Отец коснулся моей руки, потом отпустил и взял карандаш.

Корсаков посмотрел на врача.

— Несколько вопросов? Не утомим?

— Недолго, — ответил Григорий Иванович. — Я останусь.

Я потянулась за стулом, но Корсаков обратился ко мне:

— Варвара Федоровна, оставьте нас, пожалуйста. Мы хотели бы поговорить с вашим отцом наедине.