18.1

Коробку я попросила Дуню отнести в прохладное сухое место. Пока что я не готова ни думать об этом, ни решать, как отреагировать. Конфеты — это один из немногих подарков, которые можно преподнести даме и не огрести за навязывание отношений. И все же… И все же.

Рядом с коробкой я обнаружила две сложенных записки. От Григория Ивановича и губернаторши. Анна писала про благотворительную ярмарку, к которой можно присоединиться со своими открытками или лубками.

Я закусила губу и нахмурилась. Идея отличная и для рекламы, и для статуса. Это снова расходы. Надо будет посчитать и определиться с бумагой и количество, но отказываться нельзя.

— Дуня, — окликнула я кормилицу, когда та вернулась. — Письмо когда принесли?

— Так вчера, Варвара Федоровна, только я вас уж будить не стала, — кормилица неуверенно посмотрела на меня, потом на письмо. — Неужто срочное?

— Нет, — покачала я головой. — Сейчас ответ напишу. Как там Петька?

— Ой, да что с этим сорванцом будет? На нем как на собаке все, — отмахнулась Дуня.

— Просто организм у него молодой еще, справляется со всем легко, — улыбнулась я. — Тогда скажи ему, что надо будет отнести письмо в губернаторский дом. Пусть одевается.

Я же потеплее укуталась в шаль, дошла до кабинета и написала ответ. Поблагодарила за приглашение, согласилась участвовать и сообщила, что приготовлю лубки и, может, какие-то открытки. Я даже порадовалась, что с Анной Викторовной не нужно расшаркиваться, потому что сил на светские словесные ухищрения у меня пока нет.

Петька выглядел уже значительно лучше. Судя по изображению в зеркале, даже лучше меня. Я отдала ему записку, а как только за ним закрылась калитка, Дуня объявила, что довольно с меня дел.

В общем, даже если я хотела с ней поспорить, закружившаяся голова подсказала мне, что кормилица права. Но я все же просмотрела записку от Снегирева. Он предупреждал, что во вторник приедет проверить состояние Фридриха. Корсаков тоже намеревался приехать: хотел сам поговорить с отцом до следующего заседания.

От этой новости снова разболелась голова. Не хочу об этом думать. И беспокоиться.

Поэтому после завтрака я поднялась на второй этаж.

В гостиной я посмотрела на рояль. Он посмотрел на меня. И мы приняли общее решение не трогать друг друга. Возможно, рано или поздно я все-таки сяду за него. Но не сегодня. Точно не сегодня.

К Фридриху я тоже логично не пошла, но сиделку предупредила, что во вторник к нам должен прийти врач. Марфа рассказала, что отец отказывается ложиться и упорно пытается ложкой есть сам. Я наказала сиделке не отказывать ему, но следить, чтобы Фридрих не уставал.

Как бы он ни поступил потом, после выздоровления, я хочу, чтобы он поднялся, чтобы вернулся к любимой типографии. А Карл… Пусть продолжает мерить всех по себе, однажды ему прилетит бумеранг счастья.

Остаток воскресенья прошел между кроватью и креслом. Я дочитала оттиски Еремеева, которые так и лежали возле постели. Нашла одну ошибку, отметила на полях и с каким-то несоразмерным облегчением отложила листы. Остальное было хорошо.

Потом я нашла в вещах Вари недоделанную вышивку. Наверное, ту самую, о которой в моем сне говорил Фридрих. Рассмотрела ее со всех сторон, попробовала подержать в пальцах иглу. Снова удивилась, насколько руки все помнят.

Убрала.

Попросила Дуню принести «Евгения Онегина».

«Евгеній Онѣгинъ», — прочитала я на титульном листе. Я хоть и не чувствовала особого дискомфорта в обращении с буквами, которых в моем современном языке уже нет, тут они бросились в глаза. Словно наборщик немного перестарался.

Тысяча восемьсот тридцать седьмой год. В моей жизни такую книгу, наверное, держали бы под стеклом.

На обороте обнаружилось разрешение цензора с требованием представить три экземпляра после печати. Мне всегда было интересно, насколько сложно Пушкину и другим писателям того времени давалось взаимодействие с цензурой. Но я ни разу не удосужилась узнать этого.

Теперь… только по слухам и получится узнать. Главное, чтобы самое не пришлось с этим ведомством сталкиваться.

Я устроилась на кровати, укуталась в кокон из одеяла и погрузилась в чтение.

К понедельнику голова почти перестала кружиться. Горло еще болело, голос звучал непривычно низко, зато я смогла одеться и спуститься без остановки на лестнице.

Градский пришел, как обычно, к девяти часам утра и в этот раз предпочел сделать вид, что не замечает моей усталости. Поручик положил на стол сверток с картами. Я поставила подпись о приеме. Думала, он сразу заберет ее и уйдет, но Градский достал из мундира еще и запечатанную записку.

— Его превосходительство просили передать.

Я взяла ее слишком поспешно, распечатала дрогнувшими пальцами и только потом подумала, что вероятнее всего прочту там какое-то сухое распоряжение.

'Варвара Федоровна!

Более подробно оценив рисунок карты, я сделал вывод, что работа сложнее, чем предполагалось в начале. Дополнительные траты на дерево и работу резчика прошу в прежнюю цену не включать и представить отдельный счет.

Если есть проблемы с обеспечением деревянных заготовок, сообщите требования поручику.

Н. А. Вранов'.

Сухо. Но… Я перечитала последние строки. Я еще не прикидывала, во что мне обойдется закупка дерева, если не найдется у нас нужных досок. Это предложение Вранова было как нельзя кстати.

Я подняла глаза на Градского. Он уже убрал в папку под мышкой мою расписку, сжимал одной рукой фуражку, другой — перчатки и ждал ответа.

— Сергей Дмитриевич, передайте, пожалуйста, его превосходительству мою благодарность за все, — сказала я. — Скажите, что я очень ценю его заботу.

Он отрывисто кивнул:

— Непременно, Варвара Федоровна.

Теперь следовало поблагодарить за конфеты. Я заставила себя улыбнуться и поправила шаль.

— И вам спасибо, Сергей Дмитриевич. За то, что беспокоитесь о моем здоровье.

Он чуть склонил голову. Я опустила взгляд на край стола. Кажется, получилось все-таки теплее, чем следовало. Поручик улыбнулся в ответ.

— Значит, я не напрасно вчера заезжал.

— Разумеется, не напрасно, — ответила я и почувствовала, что краснею.

Встала, придерживаясь пальцами за край стола, но Градский поклонился и сказал:

— Не провожайте, Варвара Федоровна. Я найду дорогу.

Я не стала возражать. Вот так: переживала, а он не стал развивать разговор, поэтому не пришлось ничего объяснять.

Когда дверь закрылась, я снова достала записку. Ни одного вопроса о здоровье, ни одного лишнего слова. Это было правильно. Наверное.

Набросив пальто матери, я все же вышла в типографию, чтобы передать карту Митяю, а исправленные оттиски Матвею. Резчик уже приготовил себе рабочее место и что-то обсуждал с Пастуховым, который вернулся на свое место при первой появившейся возможности.

— Как в субботу? Все получилось? — спросила я Митяя.

Он подвинул доску, показывая вырезанные линии. На бумаге все казалось гораздо проще. Здесь он работал не только над зеркальным изображением, но и над тем, чтобы оттиск был чистым и ровным.

— Работаю, — сказал он. — К завтрашнему вечеру готова первая будет. На ней приноровлюсь, дальше легче пойдет. Только дерево нужно.

Я кивнула. Именно то, что мне и было нужно.

— Напиши мне сколько и какое дерево искать, — я подала ему листок с неудачным отпечатком на одной стороне. — Чтобы я могла передать генералу.

Список оказался коротким и содержательным. И даже с примерными расценками, чтобы продавцы не могли заломить цену втридорога, завидев военных.

Градова пришла к назначенному времени, к обеду закончила вторую карту, но за третью не взялась. Сказала, что глаза не видят, а перерисовывать потом не хочет.

Вечером Градский забрал все документы, и я, устав, как будто отпахала неделю, разрешила себе еще немного поболеть.

Утро вторника могло быть совершенно нормальным и привычным, даже по самочувствию, если бы не предстоящий визит.

Я сидела в гостиной на втором этаже вместе с Градовой, которая все же принялась за третью карту и ругалась себе под нос. Эта карта отказывалась собираться воедино. Анастасия крутила то один фрагмент, то другой, но снова и снова качала головой. Не сходилось.

Когда прозвенел колокольчик входной двери, мы с княгиней резко переглянулись. Снизу послышался голос Григория Ивановича. Я хлопнула себя по лбу. Уже? Собиралась ведь заранее подняться к отцу, а за картами совсем перестала следить за временем.

— Это врач с Корсаковым к папеньке, — сказала я Анастасии, прикрывая ладонью рот.

Она тут же кивнула и быстро собрала все карты в стопку, а я убрала все в секретер, стоящий в углу. Хорошо, что до туши пока дело не дошло — иначе бы так просто убрать не получилось.

Мы расселись с ней на креслах друг напротив друга, делая вид, что мило беседуем. Когда Дуня сопроводила гостей наверх, по нам уже нельзя было сказать, что мы делаем что-то не то, что одобрило бы общество. Дамы обмениваются сплетнями — я же проболела несколько дней.

Мужчины поклонились, я сделала реверанс, обернулась на дверь. Марфу я предупредила еще в воскресенье, но сама к отцу до их приезда так и не заглянула. По ее словам, ему было лучше. Только есть ложкой и отвечать на вопросы Корсакова — совсем разные вещи.