Глава 18

Я толкнула дверь в кабинет. За столом сидел Фридрих и внимательно вчитывался в содержание записки Еремеева. Это была точно она, я ее узнала. Потом он ее отложил и взял другую — от Вранова. Ту самую, в которой он утверждал рисунок первой карты.

Фридрих казался абсолютно здоровым, он прекрасно владел обеими руками, уверенно сидел и даже улыбался, глядя на записку.

— А, Варенька, — он поднял голову и посмотрел на меня поверх очков, — доброе утро.

— Вам… Тебе лучше? — удивленно спросила я.

— Как видишь, — кивнул он.

Мне хотелось броситься его обнимать, хотелось позвать Дуню и рассказать всем-всем, что отец выздоровел, что теперь не нужно никакого попечения, никакого Карла.

— А у меня столько новостей! — воскликнула я, подходя к столу. — Смотри, вот тут его превосходительство…

Я коснулась пальцем записки, которую Фридрих тут же убрал в папку.

— Не переживай, Варенька, — улыбаясь, произнес он. — Я непременно сам во всем разберусь. А ты можешь теперь отдыхать. Иди вон книгу почитай. Или… ты же так и не довышивала ту картину с маковым полем?

Я посмотрела на папку. Он ведь даже не дослушал. Я еще не рассказала ни про Еремеева, ни про карту. Может, он просто не понял?

— Но я…

Фридрих уже взял следующий лист.

Моя зависшая в воздухе рука сжалась в кулак и медленно опустилась. Я хлопала ресницами и никак не могла сморгнуть в миг проступившие слезы. Обернулась, чтобы скрыть их от Фридриха.

Передо мной стоял стол с заседателями. Они в ожидании смотрели на меня. С пера письмоводителя на бумагу упала черная капля, он недовольно хмыкнул и полез за другим листом.

Откуда-то сбоку вперед вышел Карл. Он снял свое пенсне и убрал его в карманчик.

— Ну что же ты не радуешься? — спросил он. — Ты же сказала, что будешь рада выздоровлению отца.

— Я рада, — ответила я.

Это было правдой. Я чувствовала, что рада. Только… что мне теперь было делать? Бросить все, чем занималась и думать о платьях, вышивке и нотах? Но как?

— Просто я хочу работать, — выдохнула я.

— Ты хочешь распоряжаться. Чужим, — произнес Карл, а потом, оказавшись совсем рядом, добавил шепотом: — Ты такая же, как я.

— Нет! Я просто хочу работать в типографии!

Я обхватила голову обеими руками и зажмурилась.

— Ты опять про свою работу! — раздался знакомы и в то же время почти забытый голос. — Мне остается только согласиться со всем.

— Ты? — я отшатнулась.

Мужчина запустил пятерню в волосы и откинул темную отросшую челку назад.

— У всех бабы как бабы, — продолжил он, видя, что я молчу. — Дома и еда нормальная, и рубашки выглаженные. А ты?

Я дернула манжету и закусила щеку. Дышать становилось определенно нечем.

— А что я? От меня зависит…

— Вот! Все от тебя зависят! — он развел руками, а потом стряхнул несуществующую пылинку с рукава пиджака. — Уже все вокруг говорят: тебя не смущает, что у твоей бабы одни мужики на работе? Хоть бы раз согласилась со мной, как нормальная…

Он развернулся, я кинулась вперед, хватая его за руку. Только вместо теплой кожи, под пальцами оказалась прохлада перчатки.

Я вскинула голову и встретилась взглядом с Врановым.

— Николай Алексеевич?

— Варвара Федоровна, — он коротко кивнул и высвободил руку.

Дышать стало совсем невозможно.

Я проснулась от приступа кашля, с которым едва смогла справиться. Воздух с трудом проходил в легкие, кровать снова была мокрой, а во рту было сухо-сухо. Резко села, вцепившись пальцами в одеяло, и тут же упала на кровать.

Вдох-выдох.

Понимание где я и того, что это все был всего лишь лихорадочный бред, пришло не сразу. Медленно, секунда за секундой я собирала себя.

— Барышня, — я не сразу поняла, что это Марфа. — Что ж вы это самое…

Она поохала, потом чуть приподняла меня и вложила в руку стакан с водой. Я сделала глоток, и почувствовала, насколько сегодня раздирает горло. Только бы не ангина. Антибиотики — это изобретение двадцатого века.

— Который час? — прохрипела я.

— Так утро уже, Варвара Федоровна, — сказала Марфа.

— Утро? Градский скоро придет, нужно вставать.

Я сделала еще одну попытку. Даже опустила ноги на пол. Но голова так закружилась, что я едва не рухнула на пол.

— Нет уж, барышня, — снова заохала Марфа. — Вы уж лежите. Сейчас я к вам Дуню позову.

Дуня пришла с кувшином горячей воды и чистым полотенцем. Она не произнесла ни слова упрека, но так выразительно молчала, что мне было стыдно.

Пока кормилица помогала мне переодеться и обмыться, Марфа перестелила постель. Дуня бережно окутала мои ноги еще одним пледом и принесла чая с малиной.

— Сергей Дмитриевич приехали, — сообщила она. — Карты привезли. Я сказала, что вы нездоровы.

Я закрыла глаза. Вспомнилось, как я цеплялась за перчатку Вранова, не давая ему уйти. Всего лишь сон, а перед Сергеем Дмитриевичем почему-то тоже стало неудобно.

— Принеси бумагу на подпись сюда, — сказала я Дуне. — И чернила.

— Вы бы хоть сегодня не работали! — пробухтела кормилица. — И так вон после вчерашнего слегли.

Мне хотелось сказать, что не после вчерашнего, а просто по характеру болезни, но спорить сил не было, да и горло болело.

В получении карт я расписалась, отдала все Дуне, а пока она ходила — провалилась в сон. С этого момента весь день стал похож на рисунок пунктиром. Я просыпалась, пила чай, Дуня мне рассказывала, как дела в типографии. Я кивала, что-то передавала и снова засыпала — организм старательно пытался экономить силы.

Митяй принес вырезанную картинку для Еремеева. Матвей начал набор. Митяй начал работу с картой. Степан напечатал пробные оттиски. Откорректировали. Опробовали снова.

После обеда Дуня принесла оттиски. С чистыми краями, четким знаком Еремеева, с текстом, расположенным именно так, как я объяснила Матвею. Я поднесла лист поближе, рассмотрела мелкие детали, потом перевела взгляд на текст. К середине страницы буквы начали расплываться.

— Оставь, пожалуйста, — попросила я Дуню, прикрывая глаза. — Я посмотрю. Попозже.

Она положила остальные листы на столик. Я попробовала еще раз взглянуть на оттиск, но смотреть было почти больно. Потом.

— Скажи Матвею со Степаном, чтобы домой шли. Все в понедельник.

В следующий раз я проснулась, когда Дуня легонько коснулась моего плеча.

— Сергей Дмитриевич приехал, — сказала она. — За документами.

За окном уже начало смеркаться. Кормилица зажгла свечу на столике и помогла присесть. В голове немного прояснилось, хотя горло все еще саднило, а теперь еще и насморк начал присоединяться.

— Да, конечно, давай подпишу, — сказала я.

В этот раз подпись вышла ровнее, перо даже почти не дрожало, рискуя оставить кляксу. Бумагу Дуня унесла, пообещав вернуться с бульоном, да только я так и не дождалась ее — снова уснула, в этот раз, к счастью, без кошмаров.

Поэтому с утра я чувствовала себя немного лучше, если не считать того, что носовой платок стал моим неизменным спутником. Естественно, на службу в таком состоянии я не поехала. Я даже мысленно услышала упрек отца Павла, что можно было бы и домой позвать, заодно к отцу. Я исправлюсь, обязательно, только не сегодня.

Отказавшись завтракать в постели, я спустилась. Правда пришлось сделать пару остановок по дороге на лестнице. В гостиной на столике я заметила картонную коробку. Осмотрев ее со всех сторон, я так и не поняла, к добру это или к худу. Никаких признаков не нашла.

— Дуня, а что это? — крикнула я.

Кормилица появилась в дверях, нахмурилась при взгляде на коробку.

— Сергей Дмитриевич сегодня с утра заезжал, просил вам передать. А что уж там, мне неведомо.

Интересно. Дуне тоже было интересно, поэтому она не сдвинулась с места, пока я открывала. А там оказалась еще одна коробка… С названием кондитерской. Не той, в которой в тот раз покупал конфеты Вранов.

Стало неловко. Поблагодарить, конечно, нужно. Я сняла крышку, поправила уголок бумаги, которой были прикрыты конфеты. Закрыла. Только что поручик подумает, когда я поблагодарю?