Глава 17 · Снять копию

Ширяев постучал ногами на пороге и позволил Дуне снять с него шубу. Он поздоровался сначала со мной, потом с Карлом и только следом со всеми остальными. И сделал это с таким довольным выражением лица, будто пришел не на опись, а на праздник.

— Иван Петрович согласился помочь нам с оценкой, — пояснил Карл. — Все-таки человек знающий. Сам держит типографию.

— Именно поэтому я… — я начала, собираясь возразить.

Но Дьяконов сделал шаг вперед, не дав мне договорить.

— Полагаю, помощь Ивана Петровича будет полезна, — произнес он.

Я повернулась к нему резко, даже слегка покачнулась от того, что закружилась голова. Стряпчий выглядел на удивление спокойно. Словно не согласился только что добровольно запустить лису в курятник.

Карл хмыкнул, потеребил цепочку пенсне, а потом сцепил руки за спиной и довольно произнес:

— Рад, что мы с вами согласны.

— Конечно, оценивать нужно обязательно с учетом мнения сведущего человека, — уточнил стряпчий. — Но хочу отметить, что его оценка нужна только для оборудования и никак не может касаться счетов, долговых обязательств и прочих деловых бумаг.

Он словно невзначай положил руку на стопку с документацией. Ширяев перестал улыбаться.

— Позвольте, Михаил Васильевич. Как же судить о заведении, не зная, какой оно приносит доход? — возразил он, потерев свой нос в мелких сосудах.

— Иван Петрович, — спокойно ответил Дьяконов, — вас пригласили оценить оборудование типографии. Цена станка не поменяется от того, сколько долгов и заказов у типографии есть, не так ли?

Чиновник нетерпеливо поправил воротничок, письмоводитель задумчиво закусил кончик пера.

— Давайте не будем долго тянуть, — предложил первый. — Все же день не бесконечен.

Карл недовольно постучал носком ботинка по полу.

— И еще одно обстоятельство прошу записать, — продолжил Дьяконов. — Иван Петрович содержит собственную типографию и недавно вел с Варварой Федоровной переговоры об использовании здешних машин для своих заказов.

Ширяев обернулся.

— Я предлагал работу, — резко произнес он. — Хотел помочь конкурентам в сложном положении.

— А разве кто-то сказал, что вы поступили плохо? — удивленно спросил стряпчий. — Но указать это следует.

Писец посмотрел на заседателя. Тот после короткой паузы кивнул.

Я позволила себе едва заметно улыбнуться. А Дьяконов-то не просто так имеет репутацию опытного стряпчего. Подтвердит ли Ширяев под запись свое «выгодное» предложение по стоимости Кенига?

Карл поджал губы. Чиновник подошел ближе к ручному станку.

А я поняла, что стоять больше не могу. Придвинула стул и медленно опустилась.

Дуня выглянула на несколько мгновений, и через несколько минут Фенька принесла мне горячий чай. Я ощутила такую благодарность, будто это самое ценное, что мне могли в этот момент дать.

Ширяев рассматривал станок долго. То с одной стороны подходил, ногтем подковыривал, то с другой, проверял винты. Потом придрался на потертости талера. Заставил Степана сделать пробный оттиск, благо дело, Матвей смог быстро собрать простую форму для этого.

Лист лег ровно.

Как Ширяев ни пытался найти изъян на печати, который мог бы сбить цену станка, у него не вышло. Поэтому купец оценил станок в адекватные триста пятьдесят рублей, которые не вызвали ни у меня, ни у Дьяконова протеста, и перешел к Кенигу.

Обошел, заглянул, попросил прокрутить маховик. Потом наклонился и попросил лампу. Степан молчал, отвечал только на конкретные вопросы. Но я видела, как он прищуривается, когда Ширяев, трогает шестерни и качает головой. Особенно печатник напрягся, когда купец полез к меняной шестерне.

Уж за работу Кенига Степан точно мог отвечать.

— На ходу ли? — спросил Ширяев.

— Вот, на днях только печатали, — ответила я.

Он поморщился.

— Покажите.

Я кивнула Степану. Матвей переставил форму в скоропечатную машину, Степан добавил краски и запустил маховик. Наборщик для примера подал три черновых листа бумаги.

По краю одного из них пошла тонкая полоска, которую можно было выправить немного поправив валик, все остальное было чисто и четко. Но Ширяеву этого было достаточно.

— С такими сложными машинами еще уметь обращаться нужно, — сказал он, проводя мизинцем вдоль полосы. — Искать нужно тех, кто понимает. Ежели что — заказывать из заграницы придется. Неешево.

Я едва сдержалась от того, чтобы фыркнуть, когда вспомнила, как сама лазила в Кениг за валиками, а потом и Степан с Рябовым разбирали его. Конечно, незаменимые специалисты, коих нигде не найдешь.

В горле больно царапнуло. Я отвернулась, прижала ко рту платок и несколько мгновений пыталась справиться с кашлем.

Ширяев продолжал гнуть свою линию:

— Для здешнего города вещь неудобная. Покупателя поискать придется.

— Варвара Федоровна, вы собирались продавать машину? — спросил Дьяконов.

Чиновник повернулся ко мне.

— Нет, — ответила я. — Я намеревалась использовать ее для увеличения печатных мощностей, особенно в условиях ограниченной рабочей силы.

— Тогда прошу оценить скоропечатную машину по полной стоимости, а не по тому, за сколько ее можно было бы немедленно продать, — произнес Дьяконов, не повышая голос.

Но Ширяев и без этого покраснел.

— Восемьсот рублей серебром, — произнес он, словно выплюнул.

Все же не двести. Но если он думает, что я забыла — зря. Я не злопамятная, но злая и память у меня хорошая.

Дьяконов записал себе, письмоводитель отметил в своих документах.

— Варвара Федоровна, вы согласны с оценкой? — спросил Дьяконов

— Нет, — покачала головой.

— Возражение тоже прошу внести, — стряпчий повернулся к писцу. — К заседанию представим дополнительные сведения о стоимости машины.

Ширяев прищурился, но расспрашивать не стал. Все же эту партию Михаил Васильевич разыграл прекрасно. Оценку имущества типографии закончат, Ширяев под своими словами подпишется. И это уже будут не просто слова девицы или ее прислуги, оценку забрать не получится.

Когда перешли к бумаге, выяснилось, что одну из стоп считали дважды: сначала вместе с запасом, потом среди листов, отложенных для работы. Писец нашел соответствующую строку, а я слишком поздно поняла, что он спрашивает именно меня.

— Здесь одно и то же? — повторил заседатель.

Я поднялась, подошла к полке и сама развернула верхнюю пачку. Запись действительно задублировалась. Карл сочувственно покачал головой, мне снова искренне захотелось его ударить. Но Дьяконов даже бровью не повел.

— Для того и сверяем предварительный перечень с наличностью, — сказал он.

Я вернулась к стулу, стараясь не смотреть на Карла. Ошибка была мелкая, ничего страшного не произошло, но досада горечь осела на языке. Синдром отличника — свои ошибки простить почти невозможно.

А это была моя ошибка, ведь я проверяла списки. И все равно пропустила. Перед глазами снова поплыли буквы, я несколько раз моргнула и взяла чашку. Чай давно остыл.

Время шло дальше. Солнце ушло на другую сторону, и его лучи уже не попадали в окна. Наконец, краска, инструменты, бумага закончились, и чиновник подставил стул к столу с документами.

Ширяев тут же сделал шаг ближе, но в этот момент Дьяконов поднялся, отрезав ему путь.

— Спасибо вам большое, Иван Петрович, за помощь, — произнес он. — Думаю, если вдруг понадобится дополнительно что-то осмотреть, вы не откажете нам. Но с имущественной частью мы закончили.

Ширяев дернул носом, Карл отошел к окну, письмоводитель сдвинул лист с указанными купцом замечаниями так, чтобы тот мог его подписать. Ширяев поставил размашистую подпись.

— Не смеем вас больше задерживать, Иван Петрович, — сказала я, поднимаясь. — Я вас провожу.

Он бросил взгляд туда, где чиновник открыл первую книгу. Уголки губ купца опустились, а глазки хищно блеснули.

— Конечно-конечно, Варвара Федоровна, — поклонился он. — Был рад оказаться полезен.

Дуня уже помогала ему надеть шубу, когда дверь снова открылась.

— Варвара Федоровна, — внутрь заглянул Градский. — Прошу прощения за беспокойство.

Он поздоровался, на мгновение задержав взгляд на Ширяеве, потом снова посмотрел на меня. Карл повернулся от окна, и выражение его лица ненадолго изменилось. Следом за ним на нас обратили внимание остальные.

— Прошу простить, что отвлекаю. Николай Алексеевич просил передать вам ответ, — сказал поручик.

— Конечно, Сергей Дмитриевич, — ответила я. — Идемте в кабинет. Михаил Васильевич, вы сможете пока…

— Разумеется, — заверил меня стряпчий.

Дуня проводила, точнее выпроводила, Ширяева через ворота, проверив, хорошо ли за ним закрылась створка. А потом пошла за нами с поручиком в дом.

В кабинете было тихо. Я подошла к столу, а поручик остановился напротив, не выпуская фуражки из рук.

— Садитесь, пожалуйста.

Сама я села раньше, потому что стоя уже начинала кружиться голова. Градский достал сложенный лист и протянул его мне. Было сложно признаться себе самой, что я ждала это письмо, но в моем состоянии и врать оказалось слишком большим усилием.

Я развернула записку.

'Варвара Федоровна!

Представленный рисунок карты просмотрен. Поручить изготовление доски выбранному Вами резчику согласен. По изготовлении прошу доставить пробный оттиск для окончательной проверки. До того к печатанию тиража не приступать.

Все вопросы можно передавать через поручика Градского.

Н. А. Вранов'.

Я перечитала снова. И снова. Как будто пыталась найти в этих строках что-то более… личное? Я провела пальцем по сгибу бумаги.

— Варвара Федоровна, вам нехорошо? — спросил поручик.

— Не выспалась, — натянуто улыбнулась я. — А день, как видите, непростой.

Он не улыбнулся в ответ. Мне стало стыдно.

— Вам незачем лишний раз ездить, — вернулась я к делу. — Как только будет ясно, когда резчик сможет приступить к работе, я передам через Пастухова. Или Федоткина.

— Думаю, время пока ждет, — произнес Градский.

Тактично. Ни слова о том, что завтра я, возможно, не смогу подняться с постели. Я сложила записку, но не убрала ее.

— Хотели бы что-то передать Николаю Алексеевичу? — уточнил поручик.

— Нет, — я покачала головой. — Должно быть, он сейчас весьма занят.

Градский на мгновение задумался.

— Полагаю, что он за обедом у Анны Викторовны. Когда я уходил, как раз Ладынины приехали, — произнес Градский.

Я удержалась от того, чтобы смять письмо. Конечно. Так правильно, я же и сама это знала.

— Поблагодарите только за ответ, — попросила я.

Когда я вернулась в типографию, Карл как раз рассматривал вчерашний ответ Еремеева.

— Все благополучно? — спросил он, стоило Дуне закрыть за нами дверь.

— Да, — я подошла к столу. — Михаил Васильевич, здесь письменный ответ от Николая Алексеевича. Изготовление доски одобрено, после него нужно представить пробный оттиск.

Дьяконов прочитал записку. Он передал лист чиновнику, который быстро пробежал глазами несколько строк.

— Срок пока не назначен? — поинтересовался он.

— Сроки были оговорены изначально. Точно будет понятно после изготовления доски, — ответила я.

Он кивнул и отложил записку для письмоводителя. Карл посмотрел на меня с едва заметной улыбкой, но не стал снова возвращаться к теме того, как я получила заказ.

К пяти часам голова уже гудела, а на вопросы в основном отвечал Дьяконов. Мне оставалось только радоваться тому, что он успел хорошо ознакомиться со всеми документами.

Письмоводитель прошелся по всем записанным данным, все поставили подписи.

Когда последняя подпись появилась на листе, я поняла, насколько устала. Почти весь день ждала, что сейчас найдется еще одна ошибка, еще один повод усомниться в моих решениях, еще один вопрос, на который я не смогу найти достойного ответа. Теперь оставалось только ждать заседания.

Чиновник сложил все листы в папку, которую передал писцу. Дуня помогла всем одеться и открыла дверь.

Карл задержался.

— Я еще побуду у племянницы, — сообщил он.

Дьяконов посмотрел на меня. Карл все равно добьется того, чтобы поговорить со мной наедине, так чего тянуть?

— Благодарю вас, Михаил Васильевич, — сказала я, сделав книксен. — Попрошу вас держать меня в курсе дела.

Он кивнул, проверил застежки портфеля и тоже вышел.

— Пойдем в дом, Варенька, — произнес Карл, накидывая пальто. — Там теплее и тише.

Я намеренно не стала принимать его в кабинете, хотя там уже не было никаких бумаг. Мы прошли в гостиную. В доме было тихо. Но это была не та тишина, которая звенела ответственностью и волнением в типографии. Эта была гулкой, вязкой и оттого противной.

Я впервые за весь день позволила себе откинуться на спинку кресла и тут же пожалела: слабость навалилась сильнее, стоило перестать держать себя в руках.

Карл сел в кресло напротив.

— Даже стряпчего наняла, — он расправил в руках перчатки. — От родного дяди защищаться. На отцовские деньги.

— Вы сами позаботились о том, чтобы без него было не обойтись, — ответила я.

— Разумеется, — на лице Карла расплылась ядовитая усмешка. — Я ведь у нас один корыстный человек.

— А как мне еще понимать все ваши угрозы и поступки?

Фенька зашла с подносом и поставила перед нами чашки с горячим чаем. Мы с Карлом вместе пристально следили за ее действиями и не проронили ни слова, пока она не вышла из гостиной.

— Я всего лишь хочу сохранить типографию моего отца, — наконец, произнесла я.

Карл откинулся на спинку и переплел пальцы на колене.

— Когда-то наш отец почему-то решил, что дело должно достаться Фридриху. Теперь ты решила, что распоряжаться здесь будешь ты.

Варина память почти ничего не подкинула про прошлое Карла.

— То есть вам ничего не досталось? — я постаралась спросить с язвительной интонацией, чтобы не было понятно, что я ничего не помню.

— Деревня на два с половиной двора? — ехидно переспросил он. — И это моя была деревня, распорядился, как посчитал нужным. Ты пока распоряжаешься чужим.

Я резко вдохнула. Он говорил о типографии. Конечно, только о типографии.

Но это тело было для меня чужим. Даже человек наверху, которого я уже привыкла называть отцом, принадлежал не Марине. Здесь все было не мое.

— Я сохраняю дело для отца, — я постаралась ответить тверже, но чашку в руки взяла, чтобы согреть заледеневшие пальцы.

— И для себя, Варенька, — высокомерно произнес Карл. — Для себя ты сохраняешь.

— Мне нужно, чтобы у нас были средства жить, — возразила я.

Дядюшка покачал головой:

— И чтобы тебя слушались. Чтобы купцы с тобой дела вели, генерал присылал поручика. Или приезжал сам. Чтобы все спрашивали тебя, а не Фридриха. Приятно ведь?

Я сжала подлокотник. Он произнес это так уверенно, что я едва не начала оправдываться. Сделала вдох и закашлялась.

— Дай бог, брат поправится. Вернется к делам, скажет: ступай, Варенька, я сам. Ты ведь послушаешься?

Я ответила не сразу. Утопила паузу у глотке чая. Но Карл это заметил.

— Я буду рада, если он сможет вернуться, — наконец, произнесла я.

— Я спросил, уступишь ли ты ему место, — продолжил давить он.

Я посмотрела на дядюшку. Представила, как снова придется просить, объяснять, зачем менять то, что годами делалось одинаково, ждать разрешения. Представила, каково это, жить как настоящая девица-дворянка.

— Я не желаю бросать работу. Это не значит…

— Отчего ты так уверена в собственной добродетели? Тебе нравится распоряжаться. Нравится владеть и получать выгоду. Или и это ты терпишь исключительно ради больного отца?

Я почувствовала, как горят щеки. Он медленно сложил перчатки.

— И еще смотришь на меня так, будто я один здесь жду выгоды от несчастья брата.

— Уходите, — я вскочила с места, едва не расплескав чай.

Карл поднялся, наклонился ближе.

— Ты ничем не лучше меня, — понизив голос, произнес Карл.

Он усмехнулся, надел перчатки и вышел.