4.3

Предложение было… весьма вовремя и очень удобно, поскольку ехать самой с крупной суммой меня пугало. С другой стороны, при всех тех условиях, что выстраивались около меня, это могло породить дополнительные слухи.

И так заезжий генерал отдал девице заказ. Так он еще и второй отдал. А его поручик на санях еще и возит баронессу… Попахивает сплетнями, не так ли?

— Если вы переживаете, что затрудните меня, то спешу вас переубедить. Если я правильно помню, контора Сумского на Большой Торговой? — произнес Градский.

Я кивнула. Варя там была не по делам — ткани покупала в его лавке. Как раз для того самого бального платья, которое ей было не судьба примерить. Не очень далеко, но и не за поворотом.

— Так вот, мне нужно к полицмейстеру по поводу бумаг об утреннем обходе по расквартированным, — продолжил поручик. — А это как раз по пути.

Мне пришлось даже на мгновение замереть, чтобы хорошенько подумать. Я бросила взгляд на увесистый мешочек серебра и пачку кредитных билетов.

— Мои сани у крыльца, — чувствуя, что я готова сдаться, добавил Градский. — Я попрошу кучера вас довезти, а потом он спокойно вернется ко мне. К тому же… разве вы не слышали про сбежавшего колодника? Опасно одной, Варвара Федоровна.

Колодника? Нет, точно не слышала. От меня все городские новости и сплетни так далеко, что, наверное, я и апокалипсис бы пропустила.

Я сдалась: искать сани — время и деньги, идти пешком — вообще глупость. А что до слухов… Градский приезжал с документами, вот и весь ответ.

— Благодарю, поручик, — ответила наконец я. — Вы правы, так будет быстрее.

Быстро собравшись, мы вышли на морозный воздух весеннего Светлоярска. У крыльца действительно, фыркая и потрясая сбруей, стояла гнедая лошадь, запряженная в сани. Они оказались просторнее, чем я ожидала: крепкие городские, с высоким передком, где сидел кучер с рыжей густой бородой, и широким коробом.

Задняя лавка была рассчитана на двоих, но с запасом, так что втроем мы, конечно, уместились, но пришлось потесниться. Мы с Дуней устроились первыми, подбирая юбки. Поручик сел с краю, практически вжавшись в боковину саней.

Однако же его колено все равно было достаточно близко к моей юбке, а плечо — к моему плечу. Поэтому я старательно держала спину прямо, а руки, сжимающие сумку с деньгами, сложила на коленях.

Дуня тут же натянула полость нам на колени и пробормотала, что лучше б Сумской сам приказчика прислал. На это я только покачала головой: мне сейчас нужно было не только обязательства выполнять, но и репутацию типографии укреплять. Похоже, изрядно попорченную Карлом.

Поручик, кажется, понимал всю неловкость нашего положения, поэтому всю дорогу говорил только о деле: о полицмейстере, о жалобах на постой. Но порой его колкие замечания были такими забавными, что я не могла сдержать улыбку.

У здания полиции Градский велел остановить. Сани чуть повело в колее, лошадь мотнула головой, сбруя звякнула, и Градский легко придержал край полости, чтобы она не сползла с моих коленей. Только после этого он выбрался из саней, ловко спрыгнув в весеннюю снежную кашу.

— Был рад вас видеть, Варвара Федоровна, — сказал он, уже стоя в снегу. — Дальше Ефим довезет вас до Сумского.

— Благодарю, поручик.

Он поклонился и отошел к кучеру. Но что он говорил, я уже не слышала: у крыльца полиции я увидела Вранова. Я даже думала, насколько уместно было бы окликнуть, чтобы поздороваться, но, присмотревшись, передумала.

Он был, как всегда, собранный, статный, выглядел очень значимо в своей шинели и в то же время как будто немного небрежно из-за его непослушной челки. И был не один.

Перед генералом стояла худощавая женщина лет пятидесяти в темном салопе, а рядом с ней — молодая скромная девушка. Нужно было быть совсем слепым, чтобы не увидеть их внешнего сходства: мать и дочь. В голове промелькнуло: Ладынина. Небогатая дворянская семья погибшего, кажется, на Кавказе военного. Старший сын тоже где-то служит, а дочь — на выданье.

Небогатые сведения из памяти Вари не позволяли быть совсем слепым котенком в Светлоярске. Но с Ладыниными Лерхен если и пересекались, то очень-очень редко. У девиц вообще были проблемы с тем, чтобы завести нормальные дружеские отношения.

Хотя я бы сейчас не отказалась от тихого вечера в компании кого-то, кому можно было выговориться, кто бы смог понять меня. Но… вряд ли тут вообще кто-то смог бы понять меня.

Девушка перед Врановым была именно такой, какой пристало быть юной девице — тоненькая, с опущенными ресницами и руками, спрятанными в муфте. Она нет-нет, но все же поднимала на генерала заинтересованный взгляд, скромно улыбаясь. Вранов чуть склонил голову, отвечая то ли девице, то ли ее матери.

Я почувствовала очень неприятный укол.

В поведении Ладыниной все казалось выверенным до мелочей, правильным, соответствующим правилам, этикету и репутации. И тут в противовес ей была я… только и доказывающая, что правила — это всего лишь условности. Только вот далеко не все готовы мириться с тем, что привычное называют условностями.

И почему-то мне казалось, что Вранов — не был готов. А я никогда не смогла бы быть… как эта девушка.

Я уже собиралась отвернуться, как Вранов посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Его брови удивленно приподнялись, а во взгляде мелькнула озадаченность.

Я успела увидеть, как его глаза сначала изучили сани Градского, потом скользнули к Дуне рядом со мной, к самому поручику, который потянулся поправить полость у меня в ногах. Лицо генерала не изменилось, но плечи напряглись, а пальцы сильнее сжали письмо в его руках. Совсем на мгновение.

Взгляд Вранова вернулся к моему лицу. Я поклонилась так, как этого требовали приличия. Медленно и с легкой уважительной улыбкой. Он ответил. Девушка у крыльца тоже посмотрела на меня, быстро и любопытно. А вот ее мать — нахмурившись, как будто я чем-то ей мешала.

— Ефим, поезжай, — приказал Градский.

Сани тронулись, увозя нас прочь от крыльца полиции и скрывая из виду генерала. Я не оглянулась. Лишнее внимание, слухи, пересуды — это вовсе не то, что мне сейчас нужно. Ну и… наверное, страх показать, что мне было не все равно.

Мы покатили дальше по Садовой улице, пока не доехали до Большой Торговой, а там и до лавки Сумского уже было недалеко. Она располагалась на первом этаже двухэтажного дома с цоколем и была весьма внушительных размеров.

Вранов. Взгляд со стороны

До полицейской части я дошел пешком. Светлоярск не был маленьким или скучным — обычный губернский город, жизнь которого была подчинена своим законам. Но одно дело, если бы я здесь оказался по своей воле — другое, что он словно поймал в свои сети.

Поэтому если можно было не оставаться в губернаторском доме, я не делал этого. Мне было совершенно необязательно идти самому за отчетами полицмейстера, это прекрасно мог сделать Градский. Но раз уж я не сам поехал к баронессе Лерхен с бумагами, то хотя бы сюда мог дойти.

Мое очередное посещение типографии определенно привлекло бы внимание — в провинциальных городах приписывают значение самому невинному обстоятельству. И я уверен баронессе Лерхен ни к чему были домыслы о том, что она привечает заезжего офицера при больном отце.

Хотя я ни разу не был у них без причины.

Я почти уже был у крыльца полицейской части, как меня окликнула женщина в темном салопе.

— Ваше превосходительство, простите мою дерзость.

Я обернулся, окинув ее взглядом, и поклонился. Она представилась, сказав, что нас знакомили на балу. Нет, лицо я не вспомнил, но фамилия показалась знакомой. Ладынина. Ее муж служил на Кавказе и погиб прошлой осенью. Самого его я не знал, но, к сожалению, таких вдов видел немало: темное платье, прямая спина.

Жены офицеров тоже служили. По-своему. Ждали, переезжали, хоронили, снова ждали. Не всякая девица понимала, что означает это слово — ждать.

Вместе с Ладыниной была дочь — высокая, тонкая, с бледной кожей и румянцем на щеках, с опущенными ресницами и безупречно сложенными в муфте руками. Вот ее лицо мне было больше знакомо.

— Дочь моя, Елизавета Павловна, — сказала Ладынина. — Она уже имела честь быть вам представленной у Дубровских.

Девица сделала реверанс.

— И танцевать с вами мазурку, ваше превосходительство, — сказала она тихо.

Я поклонился ей. Точно. Вот теперь вспомнил — как раз после того, как Варвара Лерхен заключила со мной пари и… отказала мне. Я позволил себе улыбнуться.

— Помню, Елизавета Павловна. Вы были терпеливы к моему недостатку светскости.

Она быстро подняла на меня взгляд и снова опустила. Я знал этот прием. «Показать заинтересованность». Осторожно, воспитанно, ровно настолько, насколько позволено молодой девице перед мужчиной.

Мне уже намекали в этом году, что неплохо бы присмотреться к столичным дебютанткам. Я смотрел. Даже танцевал. С ними было нетрудно быть вежливым, я прекрасно помнил, как это делать. Они не спорили, не ставили условий, не рисковали всем, заключая пари. С ними было легко и сложно одновременно. Потому что предсказуемо и скучно.

— Я хотела бы просить вас об одолжении, — заговорила Ладынина. — Старший мой сын служит на Кавказе. Писем давно нет. Мы написали, но не знаем, надежно ли отправлять через почту. Если бы вы могли подсказать…

Елизавета Павловна крепче сжала муфту.

— В каком полку служит ваш сын? — спросил я.

Ладынина назвала. Я кивнул.

— Можете передать письмо мне. Я постараюсь передать его. Обещать скорый ответ не стану: кавказская почта бывает весьма непредсказуема.

— Но не всякая задержка означает беду? — тихо спросила Елизавета Павловна и протянула письмо.

Я посмотрел на нее внимательнее. Она его носила всегда с собой или… они надеялись на встречу со мной?

— Не всякая. Но обнадеживать не стану.

Я слышал, что сзади остановились сани, но обернулся только тогда, когда услышал голос Градского. Первым увидел вовсе не его.

Варвара Лерхен.

И только после этого я разглядел, что это действительно сани Градского, в которых сидит баронесса со своей бессменной Дуней. Градский поправил ей полость, она живо улыбнулась, а потом вновь посмотрела на меня.

В ее глазах была усталость — уже привычная мне. Немного удивление. И сожаление. Но она не отводила взгляд, не играла в скромность.

Потом она сдержанно поклонилась, я ответил поклоном. На ее лице почти ничего не изменилось. Только взгляд скользнул от меня к Елизавете Павловне, к письму в моей руке, к Ладыниной.

— Ефим, поезжай, — приказал Градский, и сани тронулись.

Варвара Федоровна отвернулась, а я смотрел вслед, ожидая, что она повернется. Но она не обернулась. Мне понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, что я стою перед вдовой офицера.

— Я позабочусь о письме, — сказал я Ладыниной.

— Вы очень добры, ваше превосходительство, — произнесла Елизавета Павловна и снова улыбнулась, отвела глаза.

Не так. Слишком жеманно и заученно.

Я подождал, пока Ладынины отойдут, и только тогда повернулся к Градскому. Поручик стоял у крыльца с самым невинным видом.

— С каких пор, поручик, ваши сани поступили в распоряжение баронессы Лерхен?

Градский кашлянул.

— С тех пор, ваше превосходительство, как мне оказалось в ту же сторону, а Варваре Федоровне надлежало ехать к Сумскому с бумагами. Пешком было бы неудобно.

— Вы еще и кучеру распорядились довезти ее.

— Так точно. Это называется учтивостью.

Я посмотрел на него.

Градский выдержал взгляд не хуже, чем на плацу. Возразить было нечего.

— Главное, не путать учтивость с чем-то иным, поручик.

— Есть, ваше превосходительство, — сказал Градский.

И, кажется, едва заметно улыбнулся.

Мы направились к крыльцу полицейской части. И моя досада не имела никакого отношения ко всем жалобам, которые поступают на моих людей и от моих людей.

Варвара Лерхен не обернулась.