Глава 5 · Виньетка

Ефим остановил сани как раз около крыльца под вывеской «Мануфактурные товары П. Е. Сумского», поэтому нам с Дуней не пришлось высаживаться в мокрый, слегка подмороженный сверху снег. Вылезли на чищеную дорожку и только поднялись по ступенькам к двери, по обе стороны от которой были большие окна с частым переплетом.

Внутри были покупательницы, которым один приказчик отмерял ситец. Они бросили незаинтересованный взгляд на меня, когда я прошла вглубь лавки, к столу, где сидел второй приказчик. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами, он мгновенно оценил нас с Дуней от моего уже давно не нового капора до чистого подола. Оценил и сделал свои выводы.

— Чем могу помочь? — он поднялся из-за стола и поклонился.

— Мне нужно к Павлу Егоровичу, — сказала я и представилась: — Баронесса Лерхен.

Он вежливо улыбнулся, еще раз поклонился:

— Одну минуту, сударыня, — приказчик захлопнул книгу и скрылся за боковой дверью, завешенной тяжелой суконной портьерой.

Но я даже не успела толком осмотреться. Приказчик вернулся и жестом показал следовать за ним.

— Пожалуйте наверх.

За портьерой начиналась узкая лестница, ведущая на второй этаж — в контору Сумского. Она оказалась светлой и просторной, несмотря на то, что здесь много чего помещалось: и высокий стол, за которым сидел писарь, и шкафы с бесчисленным числом бумаг, и массивный сундук с амбарным замком, и икона, как положено — в красном углу. Ну и, конечно, хозяйский стол в глубине.

Сам Павел Егорович был из той породы купцов, которые скорее стремились походить на дворян: выбритое лицо, ровно подстриженные бакенбарды, темный длиннополый сюртук и неброский жилет. Конечно, из дорогой ткани. Он был на удивление молод — вряд ли старше Вранова.

— Варвара Федоровна, — поклонился он. — Не ожидал, что вы изволите сами приехать.

— Некоторые вопросы, особенно связанные со слухами и предубеждениями, стоит решать самой. Во избежание дальнейших недоразумений, — ответила я.

Его губы чуть тронула улыбка. Сумской указал на стул перед столом и предложил садиться. Я не отказалась, а Дуня, естественно, осталась у дверей.

— И вы присаживайтесь, — сказал ей Сумской, кивнув на стул у самых дверей.

Это было… необычно. Я даже не совсем поняла, как именно стоило оценить этот жест. Однако Дуня поклонилась, поблагодарила, но не села.

Я положила сумку на край стола и развязала тесемки. На столе оказались серебряные монеты и стопка кредитных билетов.

— Здесь двести пятьдесят рублей, — сказала я. — В счет срочного платежа по обязательству типографии Лерхен.

Сумской внимательно посмотрел на деньги, потом на меня.

— Скажите мне честно, Варвара Федоровна, это новый займ или… результат продажи чего-то?

Я едва сдержалась от того, чтобы фыркнуть — вот уж было бы верхом изящности. Расправила плечи и открыто посмотрела на купца:

— Думаю, что вы в курсе решения опеки, и понимаете, что мне сейчас запрещено что-то продавать, — сказала я. — А брать новые займы я не намерена. Зато намерена сделать так, чтобы, несмотря на все слухи, которые расползаются о нашей типографии, она успешно работала. И это, — я кивнула на деньги, — именно результат работы и выполненных заказов.

Я удостоилась еще одной улыбки, однако отвечать на мою пылкую речь купец не стал. Он только кивнул писарю.

— В приходную книгу, — сказал он писарю. — От баронессы Варвары Федоровны Лерхен, по доверенности барона Фридриха Ивановича Лерхена, принято двести пятьдесят рублей. В счет обязательства по векселю от… — он заглянул в лежавшую перед ним бумагу и назвал дату.

Писарь заскрипел пером. Сумской тем временем достал из папки сам вексель и размашистым почерком вывел полученную сумму и свою подпись. Поставил дату, приложил печать. Отдельно то же самое сделал на расписке, которую вручил мне.

— Моя жена сказала, что вы слишком заносчивы для столь юной девицы, — произнес он, глядя на меня. — А Карл Иванович, что вы чересчур порывисты и недальновидны. Но сейчас я вижу, что это не заносчивость, а деловая хватка и умение стоять на своем. И не порывистость, а радение за свое дело. Это я понимаю.

Я сдержанно улыбнулась и поблагодарила. Но я слышала в его речи определенное «но».

— Следующий срок? — уточнила я.

— Через месяц еще двести пятьдесят рублей, — ответил он. — Без рассрочки и задержки.

А вот и это «но»: раз вы такая молодец, облегчать вам жизнь я не собираюсь. Деньги — это деньги. И мне в какой-то степени это даже нравилось, потому что меня не собирались жалеть только потому, что я девица.

Мы закончили с бумагами, и я встала. Сумской тоже поднялся, решив лично проводить до двери.

— Вообще, Варвара Федоровна, я удивлен и расстроен, что типография Лерхен оказалась в таком положении, — сказал купец, когда мы подошли к двери. — Федор Иванович показывал мне обоснования заема. По его расчетам после выполнения казенного заказа, что почти половина долга могла быть закрыта. Как же так вышло, что заказ ушел не к нему?

— Простите? — остановившись в дверях, переспросила я.

Одно дело предполагать, другое — слышать подтверждение своим догадкам.

Сумской удивленно поднял брови, как будто не ожидал, что я не в курсе. Но Фридрих действительно не распространялся о планах, как будто боялся сглазить.

— По окончательном расчете с губернским правлением Федор Иванович намеревался внести мне не менее пятисот, а при удаче и все шестьсот рублей. Для моего обязательства это почти половина, Варвара Федоровна. Расчеты были убедительны.

Я медленно повернулась, всматриваясь в лицо Сумского. Но в нем не угадывалось ни малейшего сомнения — он не врал, да и, судя по нашему разговору, он действительно не склонен делать что-то в убыток себе. Значит, выгода была.

— Батюшка упоминал, что за заказ? — спросила я.

— Вы не знаете? — Сумской помолчал, видно, сомневаясь уже, так ли Варе доверял Фридрих, но потом все же указал рукой на стул. — Присядете?

Я покачала головой, но в контору вернулась. Дуня — за мной, прикрывая дверь.

— Это был какой-то крупный губернский листовой заказ, — произнес Сумской. — Я не уточнял, в торги не лез — не мой это был интерес. Самым трудным в нем, судя по расчетам, был объем.

— Большой тираж?

Сумской кивнул.

— Да. Федор Иванович сравнивал в расчетах ручной станок и скоропечатную машину. Так вот цена за ручную печать получалась уж очень большой, а он мог сбить ее почти в два раза. На том и стоял — был уверен, что получит заказ, — продолжил он. — Я, знаете ли, деньги из жалости не даю.

— Я уже поняла, — сказала я.

Его губы снова дрогнули. Кажется, ему нравилось, что я не обижаюсь на очевидное.

— И… могу ли я как-то понять, что за заказ и к кому он теперь ушел?

В комнате вдруг стало очень тихо. Только перо писаря чуть скребнуло по бумаге, но он тут же замер, будто тоже понял, что лучше сейчас не шуметь. Сумской чуть усмехнулся уголком рта.

— В губернском правлении должны быть записи: объявление, торги, журнал, договор или хотя бы распоряжение канцелярии, — ответил он. — Если заказ уже отдан, он не мог испариться без бумаги.

— А неофициально?

— Начните с «Губернских ведомостей», Варвара Федоровна, — произнес купец. — С официальной части. За месяц до болезни Федора Ивановича, а лучше за полтора. Крупный подряд одним днем не объявляют. А вообще… ищите, кому выгодно.

Универсальная формула на все времена. И намек более чем прозрачный: и вслух не сказал, и спрашивать, кого он имеет в виду, уже не требовалось.

— Ну, раз торги кто-то выиграл, — медленно сказала я, — значит, он должен справиться и без скоропечатного станка.

Сумской посмотрел на меня с выражением человека, который не хочет вслух называть очевидное.

— Должен. Только, — он сделал паузу, — купцы на то и купцы, что деньги считать умеют. Найдите расчеты батюшки, Варвара Федоровна. Подумайте.

У меня в голове складывалась хорошая мозаика. Заказы не уплывают просто так: даже в наше время я не раз видела, как ради получения тендера занижают стоимость работ. Потом, конечно, хватаются за голову, но… Факт остается фактом.

Фридрих считал, искал способ снизить цену. Кто-то — я намеренно пока даже в мыслях не называла имен — узнал. Пока непонятно как, но узнал. Перебил. А потом у Фридриха случился удар — конец сражения для него и начало серьезных проблем для Вари. То есть для меня.

И как же удобно!

Мне потребовалось несколько минут, чтобы вернуть себе самообладание, но я все же успокоилась и спросила:

— Почему вы говорите мне это сейчас?

Сумской чуть наклонил голову.

— Потому что я хочу получить свои деньги, Варвара Федоровна. Все. В срок. И если типография Лерхен встанет, я получу меньше, позже и с большим скандалом. А если она работает — я получаю платежи, как сегодня. Мне, как видите, выгодно, чтобы вы понимали, за что боретесь.

Сейчас я восхищалась этим человеком, который разговаривал со мной почти на равных, не тыкая меня носом в девичью несостоятельность. Это вызывало уважение и в то же время понимание, где стоят границы и каковы правила игры. Работать в таких условиях приятно и комфортно.

— Благодарю, Павел Егорович, — сказала я после паузы. — За все.

Я сделала книксен, Сумской поклонился. На этот раз он действительно проводил нас до лестницы и наказал приказчику добыть нам с Дуней сани.

На улице снег уже сильнее раскис. Пришлось ждать у навеса, пока найдется извозчик.

— А Карл Иванович, значит… — начала Дуня.

Я подняла руку и покачала головой.

— Пока ничего не значит, — твердо сказала я. — Значит только то, что у нас есть еще один вопрос. Очень большой вопрос.

Дуня поджала губы, но на ее лице было понятно все, что она думает о дядюшке. Наверное, это и называется «говорящее лицо».

Сани нашлись минут через десять. Мы с Дуней забрались внутрь, я прижала к себе уже легкую сумочку с распиской. Кормилица сказала куда ехать, прикрыла меня полостью, и мы поехали мимо лавок по Большой Торговой вниз, к реке, а затем свернули на Ямскую.

Мысли кружились в голове назойливыми мухами, добавляя задач к моему и так бесконечному списку. Мне как в прошлой жизни не хватало времени в сутках, так и тут его продолжало не хватать. А еще говорят, что раньше жили медленно и размеренно.

Видимо, все, но не я.

Я тяжело вздохнула, мазнув взглядом по зданию, мимо которого мы проезжали. Высокие окна, лепнина на фронтоне, два этажа и… вывеска. «Светлоярское художественное училище». Со ступеней как раз спускались двое юношей с папками под мышкой.

— Остановите, — я выпрямилась так резко, что Дуня встрепенулась.

Кучер оглянулся.

— Здесь?

— Здесь.

— Варвара Федоровна, — Дуня посмотрела на меня с тревогой. — Нам бы домой. У вас дел…

— У меня как раз дело, — ответила я, не сводя взгляда с окон училища.

Если вселенная умеет намекать, то это именно он — нужный мне намек. Сани остановились у края мостовой, и мы с Дуней вышли. Она отдала извозчику монетку, а я не отрываясь смотрела на вход.

Ступеньки оказались скользкими, и я чуть не подвернула ногу — спасибо Дуня поймала. Да уж, у Сумского дворник явно работает лучше.

За тяжелой дверью оказались тесные сени, выходящие в коридор первого этажа: у стены лавка, над ней гвозди для ученических картузов. По обеим сторонам — двери, из-за какой-то из них доносился громкий, но очень монотонный голос, вещавший о важности светотени.

Стоило нам зайти в коридор, как на нашем пути возник пожилой бородатый мужчина в потертом сером сюртуке. По его виду было заметно, что он не собирался нам позволить ни шагу сделать дальше.

— Вам кого, сударыня?

Еще бы я сама знала. Кто здесь главный? Директор? Профессор? Мастер?

— Мне нужно поговорить с тем, кто может подсказать по рисовальному делу, — сказала я. — С преподавателем. Или со старшим здесь.

Сторож посмотрел на меня, на Дуню, снова на меня.

— Заняты все, — ответил сторож так, будто «все» выполняли дело государственной важности. — Не принимают.

Прекрасно. Но круг тех, к кому можно обратиться не сузился.

— Мне нужно по делу от типографии Лерхен.

Сторож заметно вытянулся, но с места не двинулся.

— Не велено беспокоить. Занятия.

Я уже собиралась уточнить, а когда занятий нет, но одна из боковых дверей резко распахнулась.

В коридор вышел господин, одетый так небрежно, что было понятно: он потратил у зеркала не меньше получаса только на то, чтобы завязать его шейный платок. Художественный беспорядок, как он есть.

Он сначала строго глянул на сторожа, потом на меня. Очень снисходительно.

— Что там, Ефимыч?

— По делам типографии Лерхен, Павел Геннадьевич, — сторож почтительно склонил голову. — Говорят, по рисовальному делу спрашивают.

Я сделала книксен.

— Баронесса Лерхен, — представилась я. — Дело требует срочности.

— Лесов, — коротко представился он. — Павел Геннадьевич. Но, сударыня, прошу обратиться письменно. Я занят.

Он говорил уже на ходу, явно собираясь пройти дальше по коридору. Пришлось ловить его на слове.

— Мне нужен хороший рисовальщик. Аккуратный. Для срочной служебной работы, где красота вторична, точность обязательна.

Лесов остановился, повернулся полностью. Раздражение осталось, появилось пренебрежение. За его спиной, у приоткрытой двери кабинета, мелькнула тень. Туда кто-то нырнул так ловко, что сторож даже головы не повернул, как и Лесов.

— Если красота вторична, то вы определенно ищете не там.

— Мне нужна твердая рука, Павел Геннадьевич. Лучше — женская.

— Женская? — переспросил он так, будто я спрашиваю о чем-то несуществующем. — Боюсь, не смогу вам ничем помочь.

Из глубины коридора кто-то окликнул:

— Павел Геннадьевич! Там натурщик снова не явился!

Лесов резко выдохнул.

— Простите, Варвара Федоровна. Я должен идти. Ефимыч, ты со мной.

Он быстрым шагом пошел по коридору, даже не оглянувшись. Сторож последовал за ним.

Я разочарованно повернулась к Дуне.

— Идемте, Варвара Федоровна. Тоже мне важная птица. Вона как нос задирал…

Я отмахнулась, но не успела сделать и шагу, как на меня кто-то налетел. Дуня удержала меня на ногах. Мальчишка, тоже чуть не упав, поймал слетевший с головы картуз, на его лоб упали несколько светлых волнистых прядей.

Дуня заворчала, я взглянула в лицо налетевшего на меня парня и поняла… что это не парень.

— Княгиня Градова? — вырвалось у меня раньше, чем я успела эти слова остановить.