Глава 2. Оказывается, у желаний тоже есть пункт мелким шрифтом

Кажется, что все вокруг плывет, словно Афина лежит на надувном матрасе, качающемся на легких волнах. Эх, как же давно она не была на море и вообще не отдыхала по-настоящему – так, чтобы полностью выкинуть из головы работу и насладиться каждой секундой отпуска, будто время больше не имеет никакого значения.

Она открывает глаза, но видит вокруг себя лишь звездное небо – мириады и мириады звезд, плывущих сквозь безмолвную темноту. Словно кто-то поместил ее прямо посреди Млечного Пути, но под ней ничего нет – она будто и правда парит на невидимых волнах, убаюкиваемая тишиной вселенной.

Это сон?

Если это так, то Афине он определенно нравится. Пусть она здесь совершенно одна посреди звезд – внутри все равно странно спокойно и тепло. Как будто весь этот огромный мир, все безбрежное, мерцающее небо мягко обнимает ее, согревая изнутри. Это удивительно приятно – будто ее, наконец, заметили.

Афина позволяет себе улыбку.

Да, все хорошо. Восхитительный сон.

Она не знает, сколько времени находится здесь, в этом уютном ничто, когда прямо перед ней появляется небольшой огонек – это не звезда, а словно пламя свечи, парящее в воздухе. Он мерцает золотым и оранжевым, и Афина даже замечает вкрапления зеленого и фиолетового – цвета, которых не бывает в обычном огне без добавления примесей, но они все же здесь. Глаза ее не обманывают.

Кажется, огонек слегка пульсирует – и это напоминает ей сердцебиение: ровное, спокойное, живое.

Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Афина протягивает к нему руку и аккуратно берет огонек в ладони. Он не обжигает и не гаснет вмиг. Напротив – начинает светиться ярче, как будто именно этого и ждал: чтобы Афина его взяла.

–Доброй дороги, яркая душа, – мягкий и приятный женский голос звучит словно бы в ее голове.

Она никак не может понять, откуда он исходит. Кажется, кто-то незримый просто поместил эти слова ей в разум – будто случайную мысль, но такую нужную.

Огонек в ее руке разгорается все ярче и ярче с каждым мгновением.

–Тебя там уже ждут, – снова говорит тот же голос, замолкает ненадолго и добавляет: – И спасибо.

Огонек вспыхивает мириадами цветов, названий которых Афина не знает – свет заполняет все вокруг, поглощая и небо, и звезды, и саму тишину. Внутри становится удивительно тепло, будто ее кто-то укутал в огромное, шерстяное одеяло, сотканное из детских воспоминаний и надежды.

Афина закрывает глаза от вспышки и падает…

Но почему-то это ее совсем не пугает.

***

Она не сразу понимает, что лежит на чем-то твердом – уже не на невидимых волнах, а на чем-то жестком, реальном, а еще… немного колючем. Кажется, что-то весьма неприятно впивается ей в бок, напоминая камень с острыми краями, будто земля сообщает: «Ты здесь. Ты не во сне».

Афина открывает глаза.

Там, над ней, голубое небо – до того чистого и яркого оттенка, что в него невозможно поверить, кажется, его нарисовал художник, впервые увидевший утро. Облака настолько мягкие и пушистые на вид, что больше напоминают пух или сладкую вату, прямо как в старых мультфильмах. А еще – зелено-желтые кроны деревьев, словно осень только-только вступила в свои права и успела лишь слегка коснуться краев листьев тонкой кистью, оставив след, похожий на прощальный поцелуй.

Это все еще сон?

Афина медленно садится – под ее руками трава, слегка колючая, уже постепенно увядающая, но – живая трава. И, конечно, камни, один из которых и впивался ей в бок, как напоминание о реальности.

Значит, она спит?

Она тянется к кулону, который держала в тот миг, когда загадывала желание, и понимает: да, в нем больше нет камня. Остался только медный дракончик, теперь висящий на цепочке и обвивающийся вокруг пустоты… И, держа его пальцами, Афина понимает – ее руки изменились.

Это вовсе не те привычные ладони с морщинами, свойственными ее возрасту, а гладкие пальчики девушки, будто время стерло все усталые линии и вернуло коже ту нежность, что бывает только у тех, кто еще верит в чудеса. Как будто она лишь вчера окончила университет, полная надежд и будущего.

Осознав это, Афина с удивлением осматривает всю себя – странное голубое платье, которое могла бы носить какая-нибудь принцесса… или хотя бы волшебница, потому что узоры уж очень витиеватые, будто вышиты лунным светом. И кто в наше время просто так носит корсет?

Даже ее волосы снова ярко-рыжие и той длины, какой у нее давно не было – она обрезала их вскоре после смерти мамы, потому что не было ни сил, ни времени постоянно ухаживать. А еще – сохли долго, и голова от тугой толстой косы немного болела.

Афина не может сейчас посмотреть на свое лицо, но по ощущениям, по прикосновениям пальцами понимает – да, она снова молода. Как будто что-то стерло долгие годы работы в школе, вернуло ей ту самую свежесть, легкость и красоту, которую она давно похоронила под стопками тетрадей и расписаний.

– Это просто сон, – бормочет она под нос и с силой щипает себя за руку. – Ой…

Больно.

Больно так, как не может быть во сне.

Неужели… неужели кулон действительно обладает какой-то магией? Но она просто попросила семью. Разве он не должен был исполнить это как-то иначе? Например, на следующий день познакомить ее с приятным мужчиной, с которым она могла бы действительно начать встречаться?

Или, как это еще бывает в ромкомах – случайная встреча в кафе, улыбка, кофе, пролитый на рубашку…

Но вот она здесь – где-то посреди неизвестного леса, в странном платье и снова молодая. Другой мир? Афина читала про такое, но ни во что не верила. Чудеса, может, с кем-то и случаются, но уж точно не с ней. Особенно такие. Магии же не бывает…

Только как еще объяснить себе все происходящее? Для сна – слишком уж реально. Для чьей-то шутки – совершенно невозможно.

Афина глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Так, ей нужно подумать. Что обычно делают девицы, попавшие в другой мир? Наверное, ищут хотя бы ближайший город. Кого-нибудь, кто может ей что-то объяснить.

И тут она слышит где-то вдалеке детский голос. Сначала Афина думает, что это смеется маленькая девочка, но потом понимает – нет, кричит.

Громко. Испуганно.

Лает собака – отчаянно, как будто зовет на помощь.

Ребенок в беде?

Афина больше не позволяет себе думать – некогда. Если ребенок в беде, ей нужно его найти. Сейчас же.

Она вскакивает на ноги, на мгновение покачивается – тело ощущается странно, непривычно легкое, будто она забыла, как ходить, – и спешит туда, откуда доносятся детский крик и собачий лай.

Сначала ребенок.

А потом… а потом она разберется.

Афина несется вперед, спотыкаясь о торчащие корни деревьев и цепляясь платьем за острые ветки кустов. Обувь на ней определенно не подходит для того, чтобы бегать по лесу, но снять ее? Она, скорее всего, изрежет себе все ступни о мелкие камни, а это еще хуже.

Сердце колотится где-то в горле, будто пытается вырваться наружу и бежать быстрее ее самой.

Лай собаки становится все громче и громче.

Она близка.

Лес заканчивается настолько резко, что это не может быть чем-то естественным – будто чья-то невидимая рука провела четкую линию между дикой чащей и ухоженным открытым полем. Афина делает еще шаг вперед – и в тот же миг ощущает, как проваливается в желе или мед: все вокруг замедляется, размывается, теряет очертания. Дышать тяжело, двигаться и вовсе не получается – только смотреть, как мир вокруг странно сверкает, словно она внутри калейдоскопа, собранного из осколков.

Что происходит?

Что-то невидимое сжимается вокруг нее, стискивает в болезненных объятиях, проникает в кости… кажется, что касается самой души, перетряхивая каждую мысль, каждый страх, каждое желание – ищет что-то. А потом… исчезает.

Ощущение пропадает так же внезапно, как и появилось. Афина падает вперед, прямо на колени, и едва успевает спасти себя от того, чтобы уткнуться лицом в землю.

Лай собаки – громкий, надрывистый. Детский крик уже стих.

Слишком тихо. Слишком поздно?

Афина вскакивает на ноги – и, наконец, видит, где та самая девочка.

Недалеко от того места, где лес внезапно обрывается, становясь аккуратной и ровной травой, немного похожей на газон, сверкает на ярком солнце своей гладью река.

Собака – небольшая, рыже-белая и неясной породы – носится туда-сюда по берегу, надрываясь, будто пытается в одиночку вытащить хозяйку из воды.

И там, в реке – круги.

Девочка на мгновение появляется над поверхностью: мокрые волосы прилипли к щекам, руки слабо бьют по воде… а потом она снова исчезает под гладкой, обманчиво спокойной гладью.

Афина бросается туда.

Скидывает туфли прямо на бегу – и сразу входит в воду. Холод впивается в кожу острыми иголками, будто сама река сопротивляется. Но нельзя останавливаться. Ни на миг.

Дно – каменистое, скользкое, коварное. Всего два шага – и она проваливается по пояс. Вода хватает за ноги, пытается удержать. Но Афина знает: для ребенка это – пучина. Без дна. Без надежды.

Она делает еще шаг. Еще один.

До девочки – рукой подать. Вода едва достает Афине до груди, но каждая секунда – как вечность.

И вот – маленькие пальцы, поднятые вверх, цепляются за воздух.

Афина хватает их обеими руками, тянет на себя – и в тот же миг перехватывает ребенка, прижимая к груди, чтобы голова осталась над водой.

Тяжелая… Особенно в мокрой одежде, пропитанной рекой.

Но живая. Теплая. Дрожащая.

Девочка вцепляется в нее, как утопающий – за спасательный круг. Кашляет, хрипит, дрожит всем телом. Похоже, не успела сильно наглотаться воды. Слава богу.

Афина выносит ее на берег и опускается на траву, прижимая к себе.

Собака тут же подбегает, прыгает, лижет девочке лицо, визжит от облегчения – и тревоги.

– Все хорошо, – говорит Афина, гладя девочку по спине. Голос дрожит, но она старается, чтобы звучал спокойно. – Ты в безопасности. Я здесь.

Она успела. Ничего ужасного не произошло.

Но сердце все еще стучит, как будто пытается наверстать упущенное.

– Сильно воды наглоталась? – спрашивает она, отводя мокрые пряди с лица ребенка.

Девочка мотает головой, всхлипывает и шепчет, почти неслышно:

– Спасибо… Я… Я пыталась приказать воде вытолкнуть меня, а никак.

Афина удивленно моргает. Ей хочется спросить, что значит «приказать воде вытолкнуть меня», но это сейчас не так важно. Видимо, девочка умеет колдовать. Почему нет? Это, наверное, волшебный мир – вон, ее саму омолодило, почему бы не быть тут ребенку, управляющему водой?

– Хорошо… – говорит Афина мягко. – Где ты живешь? Я отведу тебя домой.

Девочка поднимает на нее взгляд – бутылочно-зеленые глаза, отражающие свет солнца. Но смотрит она так, словно видит не только саму Афину, но и ее душу. Целую вечность – хотя проходит всего миг.

А потом ее лицо вытягивается в удивлении.

– Тебя барьер пропустил… Почему?

Барьер?

То странное ощущение сдавливания – это был барьер? Афина не знает. У нее нет ответа. Она только пожимает плечами, чувствуя, как мокрое платье липнет к коже, а ветер начинает выдувать тепло из тела.

– Давай отведем тебя домой, – говорит она снова, стараясь не дрожать. – Ты же вся промокла. Как тебя зовут?

Девочка открывает рот – но не успевает ответить.

Рядом, всего в нескольких шагах от них, раздается хлопок – громкий, резкий, будто взорвался небольшой фейерверк. Собака снова лает, на этот раз – тревожно.

И тут же сквозь лай прорезается резкий мужской голос, холодный как лед:

– Отойди от нее!

Мужчина стоит всего в нескольких шагах от Афины и девочки, словно возникший из воздуха… вероятно, действительно возникший. Он совсем не выглядит так, будто мог прибежать – они бы услышали. В конце концов, сама Афина именно так и появилась в том лесу.

Наверное.

Он высокий – угрожающе высокий, потому что она все еще сидит прямо на траве – и… опасный. Афина не может подобрать другого слова, потому что от взгляда ярко-синих, совершенно нечеловеческих синих глаз хочется сжаться в комок и попросить оставить ее в покое, просто не трогать.

Кажется, даже стало холоднее… точно, на траве, прямо под ногами мужчины, серебрится лед, который почему-то не тает, будто сама зима коснулась снежной ладонью тонких листочков.

Афина хочет что-нибудь сказать в свою защиту, но девочка успевает первой:

– Папа, не трогай ее!

Значит, это ее отец.

Мужчина медленно моргает, холод усиливается, покалывая мокрые ноги и пробираясь своим ледяным прикосновением через влажную ткань ее платья, как будто пытается проникнуть внутрь и проверить – чужая ли она. Что происходит?

– Она спасла меня! – кричит девочка, продолжая цепляться за Афину, будто та – якорь. Или что-то важное для нее.

Хорошо… или не хорошо? Она не совсем понимает, что происходит, но через несколько мгновений ощущение холода потихоньку начинает исчезать, оставляя после себя только не совсем приятную, но свежесть – не мороз, от которого хочется спрятаться, а скорее дыхание раннего утра, когда мир еще не проснулся до конца.

– Что здесь произошло? – спрашивает он, его голос спокойный, но Афина чувствует в этом какой-то острый край, как осколок льда.

Девочка, наконец, отпускает ее и делает два шага вперед к отцу. Она упирает руки в бока так, будто хочет сказать что-то ужасно важное или такое же ужасно глупое… возможно, и то и другое сразу – как умеют только дети, чьи сердца еще не научились правильно подавать правду и хорошо лгать.

– Я хотела немного поколдовать над рекой, – говорит она, вскидывает голову и продолжает: – Но случайно уронила саму себя в воду и чуть не утонула. И эта красивая леди меня спасла.

Теперь пришла очередь Афины удивленно моргать. Красивая леди? Это до странности мило. Она не уверена, стоит ли ей принять случайный комплимент, поблагодарить или смутиться. Не то чтобы она считает себя некрасивой – она не считает себя леди. Или это лишь обращение?

Мужчина вздыхает. Он смотрит на дочь, но Афина ощущает его внимание и на себе, словно он постоянно следит и за ней тоже – будто ее присутствие нарушает хрупкое равновесие, выстроенное годами. Ладно, справедливо. Ее тут точно быть не должно, и ситуация со всех сторон странная.

– Ты снова сбежала от своей няни, Миели?

Девочка – Миели, милое имя, кажется, оно значит «мед»? – дует губы и хмурится. Что ж, теперь отчасти ясно, почему ребенок гулял один возле реки. Снова – значит, она делает это не в первый раз.

– Она скучная, – сообщает Миели со всей серьезностью маленького ребенка, будто это приговор, вынесенный самой судьбой. – Почему ты всегда приводишь таких скучных нянь?

Мужчина на мгновение сжимает переносицу – знакомое движение, он словно хочет сдержать головную боль, накопленную годами попыток все контролировать. И переводит взгляд на Афину, похоже, решив полностью проигнорировать вопрос дочери. Честно, сложно что-то путное ответить на подобное заявление ребенка.

– А вы? – спрашивает он. – Что вы здесь делаете? И как прошли через барьер?

Ой…

А вот об этом Афина не думала. Действительно, а что она здесь делает? Нет, желание желанием, но все же? Если это какая-то форма сделки, как сказала та девочка в толстовке с крыльями, то она должна к чему-то привести, верно?

И снова всплывает какой-то барьер. Видимо, это действительно важно.

– Барьер – это такая… светящаяся штука? – осторожно спрашивает она и неловко пожимает плечами. – Было немного странно, я будто в желе попала, а потом просто прошла.

Брови мужчины взлетают вверх и скрываются за волосами, будто сама мысль, что барьер позволил кому-то пройти, нарушает все законы мира. Или хотя бы его представление об этом.

– Он пропустил вас?

Миели топает по траве и взмахивает руками, будто пытается разогнать недоверие отца одним движением.

– Разумеется! Она же пришла меня спасти!

Афина кивает.

– Да, я пришла на ее крик и лай.

Собака виляет хвостом – она больше не лает, только наблюдает за ними всеми темными и странно умными глазами, будто знает больше, чем все они вместе взятые. Возможно, это и не собака вовсе. Честно, Афина бы не удивилась – точнее, удивилась бы совсем не самому факту: волшебному миру положены волшебные собаки, верно?

– Хорошо… значит, барьер не считает вас опасной, – говорит мужчина, скрещивая руки на груди. – Но кто вы и что делали в лесу возле нашего поместья?

Афина морщится. Что ж, эту часть объяснить уже будет намного сложнее. Или проще – может, тут попаданки – это что-то регулярное и совсем-совсем не странное.

– Меня зовут Афина, – начинает она как можно спокойней и дружелюбней, будто представляет себя не в сказке, а на собеседовании. – И я, похоже, из другого мира.

– Что?! – хором отзываются и Миели, и ее отец.

Она – с восторгом, будто ей только что подарили целую гору сладостей.

Он – с удивлением и чем-то еще, возможно, любопытством.

И тогда Афина начинает свой рассказ: с Земли, торгового центра и… странного сна, после которого она оказалась в лесу. И даже возможного падения-попадания, потому что она определенно теперь, как говорят в книгах, «попаданка».