Глава 12. Эхо в глубине колодца

Тишина в столовой после вчерашнего вечера теперь совсем другая. Афина ожидала неловкости, но это нечто новое – зыбкое, почти невесомое, как нить, натянутая между двумя людьми, еще не привыкшими к ее прочности. Она ловит себя на том, что ждет привычного «мисс Афина» за завтраком, но слышит только спокойное «доброе утро».

Просто «доброе утро». Без обращения. Это странно. И приятно.

Миели, похоже, тоже чувствует изменение в атмосфере. Она не шумит, а внимательно наблюдает за ними обоими, поедая кашу с таким видом, будто разгадывает сложную, но интересную головоломку. Руфф крутится у ее ног, явно надеясь на лишние вкусняшки.

– Папа сегодня с утра опять в Западной башне был, – сообщает Миели Афине тем особенным. детским заговорщическим шепотом, который отлично слышен через весь стол. – Говорил с Синим про резонансные кристаллы. Это что-то важное, да?

Лириан, не отрываясь от письма, которое он просматривает с видом человека, лишь притворяющегося занятым, отвечает прежде, чем Афина успевает:

– Это попытка, Миели. Попытка услышать то, что не хочет быть услышанным.

Он поднимает на Афину взгляд. Что ж, похоже, он стал скрывать от Миели меньше деталей. Но вряд ли он стал пояснять, что же они ищут. Не совсем.

Не сейчас.

– Если ты не против, Афина, после завтрака я хотел бы попробовать один метод. Мы можем попытаться… нащупать эхо.

– Эхо второй части? – уточняет Афина, внутри что-то сжимается от тревожного ожидания, острого любопытства и напряжения.

Она откладывает ложку. Вкус меда и орехов вдруг кажется слишком сладким, слишком земным для разговора о таких вещах.

– Именно. Не место. Пока только направление. Качество связи. – Он откладывает письмо, и его пальцы на мгновение задерживаются на пожелтевшем пергаменте. – Это потребует концентрации. И… доверия.

Последнее слово он произносит чуть тише, и Афина понимает – это не просто про магию. Это продолжение вчерашнего. Продолжение перехода на «ты» и той хрупкой связи, которая образовалась между ними от пары глотков лимонада.

– Я готова, – говорит она просто. – И я буду стараться.

Потому что это правда. Страшно, да. Но странным образом: страх сейчас меньше, чем жгучее любопытство и какое-то внутреннее, глубокое желание разобраться. Она хочет знать. Хочет помочь. И хочет… понять его. Ту боль, что скрывается за словами о Крис, за этой безупречной, ледяной оболочкой.

Миели перестает есть и смотрит то на отца, то на Афину, и в ее глазах читается не детское недоумение, а что-то то самое древне-драконье, которое нечасто на увидишь на ее лице.

– Я могу помочь? – спрашивает она с удивительной серьезностью.

– Твоя помощь, дочь моя, – говорит Лириан с неожиданным теплом и даже своего рода весельем, – в том, чтобы совершенно «случайно» скармливать Руффу морковку, которую ты не любишь. И занять Фиолетового чем-нибудь, кроме как стоять и слушать у двери.

Миели краснеет и неловко отворачивается, пока Руфф довольный виляет хвостом.

Афина прячет улыбку за ложкой и думает о том, что же ее ждет после завтрака.

***

Западная башня оказывается не башней вовсе, вероятно, в названии скрыта какая-то шутка. Это – круглая комната где-то на чердаке, к которой ведет узкая винтовая лестница из темного камня.

Высокий потолок представляет собой незнакомую Афине карту ночного неба, но звезды на нем не нарисованы – они мерцают, живые и медленно движущиеся, будто настоящие. Стены отделаны темным камнем с тонкими серебристыми узорами, образующими сложные, гипнотические фигуры и руны, которые, кажется, слегка смещаются, если смотреть на них слишком долго.

В центре комнаты – плоская плита из темно-серого, отполированного до зеркального блеска камня, похожего на обсидиан, но более матового. На нем вырезана сложная спираль, расходящаяся от центра к краям.

Вокруг плиты на медных подставках кристаллы: они разной формы и величины – от мелких, как ноготок, до крупного центрального кристалла размером с кулак, который пульсирует тусклым, ровным синим светом, словно у него есть собственное, медленное дыхание.

Воздух пахнет озоном, холодным камнем и чем-то металлическим – запахом чистой, незамутненной магии.

– Это Обсерватория Равновесия, – тихо говорит Лириан, входя за ней. Его шаги удивительно бесшумны на каменном полу. – Здесь можно слушать… тишину между мирами. Хорошее место для медитации, чтобы внешняя магия не мешала.

Афина осторожно подходит к центральной плите. Пол под ногами кажется теплым по сравнению с леденящим холодом, исходящим от нее. Она касается плиты ладонью: камень под ее кожей не просто холодный – он… Афина даже не может подобрать слов. Кажется, будто он… никакой.

Абсолютное ничто.

Это странно, пугающе и интригующе одновременно.

– Что мне делать? – ее собственный голос звучит чуждо и гулко.

– Лечь, – совершенно спокойно говорит Лириан. – Здесь, в центре спирали. Расслабиться и закрыть глаза. Не бойся, это может быть странно… по-началу.

Афина фыркает про себя. Все здесь странно. По-началу.

Лириан начинает расставлять кристаллы по сложной, явно заранее продуманной схеме вокруг плиты, его движения точны и выверены, как у часовщика, собирающего хрупкий механизм.

– Это поможет тебе лучше сфокусироваться, – поясняет Лириан. – Они усилят твое внутреннее восприятие в десятки раз. И защитят твой разум от обратной связи, от… эха, которое может быть не просто информацией, а раной.

Он делает паузу, беря в руки большой синий кристалл. Афина не прерывает – просто ждет.

– Тебе нужно будет найти внутри себя то самое пламя. Не управлять им. Не подпитывать. Просто… наблюдать за ним. Созерцать. А потом… позвать.

– Позвать? – переспрашивает Афина, с неохотой убирая руку с камня и устраиваясь на твердой, прохладной, почти враждебной поверхности.

Спираль под ее спиной ощущается как рельефный узор.

– Представь, что ты стоишь на краю очень глубокого, темного колодца. – Голос Лириана становится ровнее, пока он расставляет последние кристаллы. – Ты знаешь, что на дне, в самой глубине, бьет родник, родственный тому, что живет у тебя в груди. Брось в него камень, метафорически, конечно. Своего рода внимание. И прислушайся – к самим ощущениям.

Стоит Лириану поставить последний кристалл, как они все начинают светиться чуть ярче. Их внутренние огоньки создают над Афиной слабый, мерцающий купол из синеватого, призрачного света. Свет не греет. Он висит в воздухе, как иней, застывший в форме полусферы.

Затем Лириан подходит к той части плиты, где находится голова Афины. Его тень падает на нее, длинная и темная.

– Сейчас будет сложнее, чем вчера, – говорит он. – Для точности и безопасности я буду направлять поток, буду… фильтром и проводником. Для этого нужен контакт. Более тесный, чем вчера. – Короткая пауза. – Доверяешь?

Вопрос висит в этой наполненной магией тишине дамокловым мечом. Афина смотрит в его лицо, склоненное над ней. Оно сурово, сосредоточено, но в глубине синих глаз нет угрозы. Есть только то же напряжение, что было на берегу реки, когда он спрашивал, кто она. Только теперь она знает ответ.

И он – тоже.

Ее сердце бьется громко, отдаваясь эхом в ребрах. Но это не страх перед ним.

– Да, – выдыхает Афина.

Лириан медленно, почти церемониально, кладет одну ладонь ей на лоб. Прикосновение твердое, как гранитная плита, на которую можно опереться, не боясь, что она уйдет из-под ног. Другую руку он располагает ладонью вниз в нескольких сантиметрах над ее грудью, прямо над тем местом, где, как они оба теперь знают, живет Вечный Огонь.

От его ладони исходит легкое, едва уловимое ощущение прохлады, проникающее сквозь ткань платья.

– Я здесь, – говорит Лириан, его голос странно заземляет. – Я – твой якорь в этом потоке и твой щит от того, что может прийти в ответ. Расслабься. Дыши ровно, глубоко. Найди Огонь внутри себя. Начни, когда будешь готова.

Афина закрывает глаза.

Внешний мир – мерцание кристаллов сквозь веки, леденящий холод плиты под спиной, твердое, уверенное прикосновение руки на лбу – начинает отдаляться, как будто кто-то плавно убавляет громкость. Звук ее собственного дыхания становится громче. Сердцебиение. Шум крови в ушах.

Она погружается внутрь себя, в темную, теплую пустоту за закрытыми веками.

Сначала – ничего, как будто у нее не получается… снова. Потом, медленно, как солнце из-за туч, появляется знакомое тепло. Сначала едва уловимое, потом все более явное.

Тот самый Вечный Огонь, что живет в ней теперь, успокоившийся после вчерашних уроков, но все такой же живой, такой же ее. Он не сжигает, не ослепляет. Он просто есть – спокойный, ровный, пульсирующий в такт ее собственному сердцу, как второе, более глубокое и мудрое сердце.

Афина не трогает его, не толкает, не пытается вытянуть из него силу, как вчера. Она просто… наблюдает. Созерцает, как Лириан и велел. И наполняет это созерцание тихим, беззвучным вопросом, обращенным не вовне, а в самую суть этого пламени: «Цел ли ты? Или есть еще часть тебя?»

И мысленно, всем существом, зовет.

Не кричит. Не требует. Она… спрашивает. Как будто шепчет в кромешную тьму собственной души, в эту глубину, что стала вдруг бездонной: «Ты здесь? Отзовись. Дай знать».

И замирает в ожидании.

Сначала – только ее собственное эхо. Пульсация пламени. Дыхание. Тишина.

Потом…

Потом появляется не звук. Не образ. Не мысль.Ощущение. Чистое и пронзительное, смутно похожее на удар.

Холод.

Но не тот живой, свежий холод Лириана или утреннего инея на траве. Нет, он колючий и злой. Монументальный как могильная плита, которой она касалась, пытаясь снова почувствовать любовь своей матери.

Холод, который высасывает жизнь, надежду, самую возможность тепла. Это холод пустоты, желающей наполниться, поглотив все.

И тишина.

Но не мирная тишина библиотеки или сна. Давящая. Глухая. Та, что была в ее квартире после смерти матери, когда все ушли с поминок – и Афина осталась одна, среди вещей, которые уже некому будет носить и использовать.

Афина чувствует, как ее внутреннее пламя – то самое, спокойное и золотое – дергается, встревоженное, словно сердце, почувствовавшее рядом хищника. Оно не тянется навстречу этому холоду. Оно сжимается, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться. И в этой инстинктивной реакции – не просто отторжение. В нем – узнавание. Горькое, болезненное узнавание разлученной половины. И… боль?

Немая скорбь о чем-то родном, что мучается.

Ее собственный Огонь скорбит о том, другом, что там, в темноте.

Дыхание Афины сбивается. Холодная плита под спиной теперь кажется не просто неудобной, а соучастницей той ледяной пустоты, что отзывается в глубине.

«Не бойся, – звучит в сознании голос Лириана, одновременно извне и изнутри. – Это только эхо. Только тень чувства. Иди дальше. Спроси, где».

Афина собирает волю в кулак. Снова бросает в колодец своего восприятия камень-шепот, уже наполненный этой новой, щемящей болью, этим состраданием: «Где ты? Покажи путь».

И приходит ответ. Не слово. Не карта. Но – направление.

Острый, болезненный толчок где-то в центре пламени, словно стрелка невидимого компаса, намагниченная страданием, резко дергается, поворачивается и замирает, указываятуда.

На северо-восток.

И последнее, что она успевает почувствовать и понять, прежде чем связь начинает рваться от напора чужой, агрессивной немоты – это ожидание.

Бесконечное, изнурительное, прогнившее насквозь ожидание. Ожидание конца. Или избавления. Не важно чего. Просто чтобы это прекратилось. Ожидание, пропитанное черной яростью и тоской, такой глубокой, что в ней можно утонуть.

«ДОСТАТОЧНО».

Голос Лириана звучит в разуме Афины не как слово, а как щелчок предохранителя, как ледяная стена, вставшая между ее сознанием и той бездной. Синеватое мерцание кристаллов над ней вспыхивает ослепительно ярко, и болезненная связь обрывается так резко, будто ее выдернули из ледяной воды.

Афина открывает глаза.

Дыхание как после долгого забега – частое, болезненное, отдается где-то в горле. Рубашка на груди, под тем местом, где зависла его ладонь, слегка влажная от холодного пота.

Другая ладонь Лириана все еще лежит у нее на лбу, и сейчас это прикосновение кажется единственной твердой, реальной точкой в качающемся, расплывающемся мире.

Через несколько мгновений он убирает руку, и его лицо в полумраке под куполом кажется высеченным из того же камня, что и стены, – напряженным, непроницаемым и смертельно бледным. Лириан смотрит не на нее, а куда-то в пространство над ее головой, где еще догорают вспышки в кристаллах.

– Ты почувствовала это, – заявляет он, не спрашивая.

Голос глухой, ровный, но в нем слышится стальное напряжение. Это утверждение. Приговор.

Афина кивает, с трудом приподнимаясь на локтях. Голова кружится, в ушах звенит. Мир вокруг слегка качается, цвета сливаются.

– Лежи, – говорит Лириан, слегка надавив ей на плечи. – Позволь себе отдохнуть. Дыши.

Афина снова опускается обратно на плиту и закрывает глаза, в ожидании, когда неприятные ощущения пройдут.

Может, она лежит так всего минуту – и целый час.

И только потом позволяет себе медленно сесть – при помощи Лириана.

– Оно… оно там, – хрипит она, когда мир перестает вращаться. – В ловушке. В темнице. Ему… – она ищет слово, откашливается, и находит только самое точное, самое человеческое и потому самое страшное, – ему больно. Как будто его… убивают.

Лириан вздрагивает – его челюсть напрягается так, что видны резкие тени под скулами. Он сжимает кулак, и на мгновение по темному камню пола рядом с его ботинком с тихим, зловещим шипением пробегает, расходясь паутиной, серебристый иней.

– Ой… – выдыхает Афина, больше от удивления, чем от чего-либо еще.

Лириан резко, коротко выдыхает, и иней тает, оставляя после себя лишь влажный след.

– Орден, – произносит Лириан слово, и оно звучит больше похожим на едва сдерживаемое ругательство. – Они не хранят его. Не изучают. Они пытаются сломать. Подчинить. Выжать до последней капли. – Он проводит ладонью по волосам, странный нервный и напряженный жест. – Я… надеялся, что ошибаюсь. Что они хотя бы… относятся к нему, как к артефакту. С уважением к силе. Но это… пытка.

Воздух в Обсерватории становится странно густым и тяжелым.

Афина медленно, осторожно слезает с плиты. Ее ноги тут же подкашиваются – и Лириан ловит ее за локоть. Она опирается на него, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу – не от холода, а от шока, от этой впервые по-настоящему осознанной жестокости мира, в который она попала.

Афина смотрит на Лириана, и вдруг ее переполняет не страх за себя (хотя он тоже есть, холодный и липкий), а эта новая, острая, режущая жалость – к тому заточенному, страдающему огню там, в темноте.

И к этому молчаливому дракону, который уже однажды потерял все из-за той же силы и теперь знает, что вторая половина ее мучается.

– Лириан, – говорит она тихо.

Он, наконец, смотрит на нее в ответ, ожидающий.

– Какая она была?

Не «что с ней сделали?». Не «как она умерла?». «Какая она была?».

Лириан на мгновение напрягается так сильно, что Афина успевает испугаться: она спросила что-то не то. Но потом что-то в нем будто расслабляется, медленно стекает, подобно воде.

Он отводит взгляд, устремляя его в мерцающие, вечно движущиеся звезды на потолке, но видит, очевидно, не их.

– Она… – его голос непривычно тихий и хриплый. Он начинает снова. – Ее смех похож на смех Миели, просто… тише. У нее была хорошая память… – он делает паузу, ищет слова, – память на мелочи. Не такая, как у вечных существ. Например, она помнила любимое блюдо одной из местных торговок, потому что часто покупала у нее вышивку. Ее здесь любили.

Он замолкает, и в тишине, кажется, на мгновение оживает тот давний смех, который Афина пытается себе представить. Миели и вправду внешне очень похожа на свою мать – если судить по портретам.

– Она была моим другом. Первым другом, – продолжает Лириан, и это звучит как самое сокровенное, самое главное признание, вырвавшееся из самых глубин. – Мы… мы знали друг друга словно бы всегда.

Слово «знали» висит в воздухе между ними тяжелым, холодным камнем. И в нем – вся бездна его потери.

Лириан замолкает. Просто стоит, отдав воспоминаниям свою немую, мучительную дань, снова один на своей стороне пропасти – или скорее на пару с тысячелетней усталостью.

Афина задается про себя вопросом, а сколько же ему на самом деле лет…

Афина осторожно протягивает руку и берет его ладонь в свою – осторожно, но не позволяя себе слишком задумываться об этом действии. Иначе она просто остановится – и сбежит.

Лириан вздрагивает, как от удара током, но не отдергивает руку. Не смотрит на нее.

– Мы найдем его, – говорит Афина тихо, но как можно тверже. – Не только потому что надо. Не только ради… равновесия или чтобы обезвредить угрозу. А потому что его нужно освободить. От этого холода. От этой боли. – Она вдыхает, и ее голос крепнет. – Мы найдем. И освободим. Обещаю.

Лириан медленно выдыхает. Его ладонь оказывается под ее рукой – большая, бледная, с длинными пальцами, на которых тоже, она замечает сейчас, есть тонкие, почти невидимые шрамы. Он смотрит на их руки – на контраст, на эту хрупкую связь. Потом, наконец, поднимает на нее взгляд.

В его глазах – целая буря. Боль, еще живая и острая от воспоминаний. Гнев, холодный и смертоносный, на тех, кто мучает то, что осталось от его прошлого. Признательность за эти простые, страшные слова.

И что-то еще, очень хрупкое, только что родившееся из пепла этого совместного погружения в ужас и этой странной исповеди – доверие. Не просто к ее силе. К ее намерению.

– Вместе, – произносит он одно-единственное слово.

Не просьба. Не вопрос. Не надежда. Констатация факта. Обещание. Приказ самому себе. Все в одном.

Афина кивает. Она чувствует, как дрожь в ее ногах, наконец, утихает, сменяясь новой, странной твердостью – не от магии, а от решимости. От принятой ответственности. Она осторожно убирает руку и отстраняется, чтобы стоять самостоятельно.

– Я пойду к Миели, – говорит она. – Ты присоединишься?

Лириан молчит мгновение, а потом кивает:

– Да, только приведу все в порядок. Иди осторожно.

– Конечно.

Афина выходит из Обсерватории, оставив его одного среди мерцающих кристаллов, вечных звезд и тяжелого воздуха, наполненного эхом боли. Винтовая лестница кажется бесконечной. Сердце в груди по-прежнему бьется часто, но уже не от страха.

В груди у нее живет Вечный Огонь Но теперь к его теплу и свету прибавилось что-то еще – не груз, а направление. Острый, болезненный компас, указывающий на северо-восток.

И тихая, непоколебимая уверенность, выкованная в холодном камне: у нее теперь есть не просто временное убежище. Не просто роль. Не просто зарождающиеся чувства к загадочному хозяину дома.

У нее есть союзник. И общая цель.

***

А далеко-далеко, в глубине, где-то на северо-востоке, эхо в ледяном колодце, услышав чужой, теплый зов, на мгновение перестает просто ждать.

И в своей ледяной, беззвучной темнице продолжает медленно, неумолимо гореть – не светом, а немой, черной яростью и надеждой.