Глава 16. Спасибо – и прощай

Афина открывает глаза.

Нет. Не Афина. Это ее тело – ее веки, ее ресницы, ее зрачки, поймавшие тусклый свет, – делает само. Она внутри – ясная, осознающая, чувствующая – но она теперь лишь пассажир. Наблюдатель в собственной плоти.

Тело Афины поднимается. Медленно, чуть неуверенно, будто проверяя. Колени ноют – тупая, свежая боль от падения. Ладони горят царапинами о камень. Она чувствует каждую ссадину, каждое напряжение мышц, но не может пошевелить ни единым мускулом – только смотреть через свои же глаза, слышать своими ушами, чувствовать кожей холодный, пыльный воздух.

Она идет. Нет – ее ведут.

Кристелла ведет.

Шаг. Еще шаг. Потом уже бег – легкий, уверенный, незнакомый ее собственным ногам. Тело Афины перепрыгивает через груду обломков, ловко балансирует на скользком камне, обходит темные лужи на полу. Оно движется с целеустремленностью, которой у Афины в этот миг нет. Только тихий, внутренний ужас от этой потери контроля и жгучее любопытство.

Вокруг – разруха. Коридор теперь похож на рану. Потолок провален в нескольких местах, и сквозь дыры льется слепящий, неестественно золотой свет – не солнца, а чего-то другого, магического, пробивающегося сверху. Стены иссечены глубокими царапинами – когтистыми, огненными. В воздухе пахнет озоном, гарью, пылью и… медью. Кровью.

Тело – Кристелла – не смотрит по сторонам, слишком спеша. Но Афина краем зрения замечает темные груды на полу. Фигуры в черных, обгоревших робах. Она заставляет себя не всматриваться. Не думать. Потому что, если начать думать – сойдет с ума. Она просто следует за Кристеллой, за этой силой, что временно живет в ее клетках и нервах.

Впереди – массивная дверь, некогда, должно быть, внушительная и запечатанная. Теперь она висит на одной петле, выгнутая внутрь, будто по ней ударил таран. Ручка вырвана, на ее месте зияет рваная дыра. Тело Афины проскальзывает внутрь, не касаясь раскаленного металла.

И попадает в ад.

Зал. Огромный, словно сердце горы. Или то, что от него осталось. Потолок обрушен почти полностью – гигантские каменные плиты лежат грудой посреди зала. Всюду валяются обломки балок, осколки стекла и кристаллов. И свет – тот самый золотой, живой свет – хлещет откуда-то сверху, из пролома в самой скале, освещая каждую пылинку, каждый осколок.

И тела. Их много. В тяжелых, теперь помятых и почерневших доспехах – рыцари Ордена. Они не двигаются.

В центре этого хаоса, на небольшом относительно чистом пятаке, стоят двое.

Первый – Альдар. Он на коленях, его дорожный плащ разорван, лицо в крови и саже, вокруг запястий, шеи, щиколоток туго обвиты тяжелые, тусклые цепи, испещренные мерцающими рунами. Они гремят при малейшем его движении, звенят тускло и угрожающе.

И второй.

Дракон.

Лириан.

Он не такой, каким Афина представляла – не гигантский ящер с гравюр, а нечто другое. Он… изящнее. Стройнее. Но от этого не менее могущественный. Его чешуя – не однородная, а переливающаяся, от темного, как ночное небо у горизонта, до бледно-голубого, как лед на рассвете. Крылья сами по себе – произведение искусства из кожи, тонких костей и того же перламутрового покрытия. Голова вытянутая, с острыми, изящными чертами, длинными вибриссами у ноздрей и гребнем из гибких, похожих на ледяные сталактиты, шипов вдоль хребта.

И глаза. Те же синие, бездонные, ледяные глаза. Только теперь они размером с ее ладонь и светятся изнутри холодным, яростным сиянием.

Он стоит, опираясь на передние лапы, его огромная грудь медленно поднимается и опускается. На чешуе видны следы – порезы, опалины, темные подтеки. Он дышит. И этот звук – низкое, гулкое, насыщенное силой шипение – заполняет весь зал.

Дракон поворачивает голову. Его взгляд падает на вошедшую Афину. Или на то, что внутри нее.

– Крис…

Это не слово. Это вибрация, идущая из самой глубины его груди, похожая на человеческий голос, но в десятки раз глубже, насыщеннее, пронзительнее. Это рык, в котором угадывается ее имя. И в нем – потрясение. Боль. Надежда, которую он, кажется, уже похоронил.

Звук отдается в костях Афины.

Конечно, он узнал. Узнал ту, кто шагает ее ногами, смотрит ее глазами.

Альдар тоже вздрагивает. Цепи гремят, когда он резко оборачивается. Его лицо, искаженное болью и отчаянием, застывает. В глазах вспыхивает дикий, безумный огонь.

– Получилось? – вырывается у него хриплый шепот. Голос полон такой хрупкой, такой страшной надежды, что Афине становится физически нехорошо. – Вернулась.

Низкий, предупреждающий гул – это рычание Лириана. Глухое, злое, полное ярости, которую сдерживает только чудо.

Тело Афины – Кристелла – медленно качает головой. Движение печальное, окончательное.

– Я попросила для себя лишь несколько минут, – говорит Кристелла голосом Афины.

И Афина слышит разницу. Это ее голосовые связки, ее рот формирует звуки. Но тембр… он другой. Глубже. Спокойнее. В нем нет ее привычной, чуть сдержанной учительской интонации. Есть мягкая властность. Грусть, выверенная веками.

Кристелла поворачивается к Альдару. Идет к нему не спеша.

Он смотрит на нее – на лицо Афины, – и в его взгляде читается целая вселенная. Обожание. Боль. Виноватая надежда. Он все еще верит. Верит, что чудо возможно. Что его Крис вернулась, пусть и в чужом теле, и вот-вот скажет, что все простила, что он был прав.

Кристелла останавливается перед ним. Смотрит сверху вниз.

– Я умерла, – говорит она четко, чтобы каждое слово прозвучало на этом гулком пространстве, чтобы его услышали и Альдар, и Лириан, и сама Афина внутри, – потому что не хотела и не собиралась отдавать Вечный Огонь. Никогда. Это тяжелая ноша. Иногда невыносимая. Но она была моей. Частью меня. Как сердце. Как дыхание.

Афина видит, как эти слова фактически бьют Альдара в грудь. Видит, как что-то в нем – последний оплот его правды, его самооправдания, его веры в «благое дело» – ломается. Не с грохотом, а с тихим, внутренним хрустом, словно ледяная глыба трескается на тысячи осколков. Его лицо белеет даже под грязью и кровью. Глаза расширяются, в них мелькает сначала непонимание, потом – ужас. Ужас перед тем, что он натворил.

Перед тем, что его любовь, его желание спасти, обернулось рукой, нанесшей смертельный удар.

– Я знаю, что ты хотел бы быть со мной, – голос Кристеллы становится тише, но от этого не менее неумолимым. – Всегда знала. Но… я никогда не любила тебя, как мужчину. Ты был мне братом. Самой верной опорой. Но не любовью. И даже если бы удалось забрать Огонь, оставив меня живой… я бы осталась там, где была. Потому что они… – она делает легкий взмах рукой Афины в сторону неподвижно замершего дракона, – …моя семья. Мой дом. Мой выбор.

Она выдыхает. Долгий, усталый выдох, который отзывается легкой болью в груди Афины.

– Ты можешь продолжать до конца своих дней считать, что я была несчастна, потому что вышла замуж не по любви. Что мой брак с Лирианом был тюрьмой. – Она качает головой. – Да, мы с ним никогда не были влюблены друг в друга. Не горели страстью. Но мы любили. Нашу дружбу, выстраданную с детства. Наше доверие. Нашу дочь. Наш общий дом. Это была другая любовь. Не такая, как в твоих мечтах, Ал. Но от этого не менее настоящая. И для меня – более чем достаточная.

Альдар дрожит. Цепи звенят, бряцая жуткой, траурной музыкой. Он не сводит с нее глаз, будто пытаясь запечатлеть этот последний, невозможный миг. В его взгляде уже нет надежды. Только пустота. И на дне этой пустоты – медленно поднимающееся, чудовищное понимание всей глубины своей ошибки. Своей трагедии.

– Какое наказание… – его голос хрипит, срывается, он с силой проглатывает комок в горле, – …какое наказание для меня ты хочешь? Смерть?

Альдар явно почти надеется на это. На быстрый, чистый конец. На избавление от груза вины, который вот-вот раздавит его целиком. Чтобы не жить с этим.

Кристелла смотрит на него. Молчит несколько секунд. Потом ее губы – губы Афины – растягиваются в печальной улыбке.

– Живи, – говорит она просто. Тихо, но так, что слово звучит приговором более страшным. – Предстань перед судом. Ответь за свои ошибки. И… продолжай жить с ними. День за днем. С памятью. С раскаянием. С возможностью когда-нибудь… попытаться стать тем, кем ты должен был быть. Смерть – это слишком легкий выход, Ал. Не будь трусом. В конце концов… ты же был моим рыцарем. Не только в мечтах. На деле. Будь им и теперь – прими последний приказ своей принцессы. Живи. И ответь за свои ошибки.

Афина видит, как по грязным щекам Альдара скатываются слезы. Медленно, оставляя чистые полосы. Он не всхлипывает. Он просто плачет. Беззвучно. Словно внутри него что-то окончательно и бесповоротно умерло.

И тогда ее тело поворачивается. Отворачивается от сломленного друга. Идет к дракону.

К Лириану.

Он не двигается, опустив голову достаточно, чтобы быть на ее уровне. Его огромные, синие глаза следят за каждым ее шагом. В них больше нет ярости. Только глубокая, древняя скорбь и… ожидание.

Кристелла подходит вплотную. Поднимает руку Афины и кладет ладонь на его морду, прямо под глазом. Чешуя под пальцами странно прохладная, твердая, как отполированный камень, но живая – она чуть вибрирует от его дыхания.

– Я счастлива быть твоей женой, – шепчет Кристелла. Ее голос теперь совсем тихий, только для него. Но Афина внутри слышит каждое слово. – Быть матерью Миели. Быть твоим другом. Быть частью нашей семьи. Это была честь, Лир. И это была радость.

Лириан закрывает глаза. На мгновение.

– Но мое время закончилось, – продолжает она, и ее голос дрогнул. Впервые. – Позволь ему… позволь себе… быть счастливым. Снова. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Ради нее. Ради себя. Ты заслуживаешь покоя. Не только долга.

Лириан медленно, очень медленно выдыхает. Из его ноздрей вырывается струйка серебристого инея, тающего в воздухе.

– Я обещаю, – говорит он. Его драконий голос, такой мощный, звучит теперь приглушенно, сдавленно. – Я… буду стараться.

Она прижимается лбом к его чешуе. Закрывает глаза. Афина чувствует холод тверди и странное, глубинное тепло, идущее изнутри него.

– До встречи за Золотым Морем, Лир, – шепчет Кристелла. – Пусть она произойдет еще нескоро. Очень нескоро.

Лириан снова открывает глаза. Смотрит на нее. В его взгляде – целая вечность. Детские игры. Совместные битвы. Тихие вечера у камина. Рождение дочери. Боль потери. И теперь – это прощание. Настоящее. Последнее.

– До встречи за Золотым Морем, – повторяет он.

И в его словах – клятва. Обещание ждать. И обещание жить, пока не придет время.

И в этот миг Афина чувствует это. Как что-то теплое, светлое, знакомое и в то же время абсолютно чужое, покидает ее тело. Словно из нее выдернули стержень, вокруг которого все временно строилось. Ощущение постороннего контроля тает, как утренний туман.

Кристелла уходит.

И с ее уходом возвращается все: острая, ничем не приглушенная боль в коленях и ладонях, свинцовая усталость во всех мышцах. И пустота. Странная, ноющая пустота в том месте, где только что гостила душа другой женщины.

Афина не удерживается на ногах. Ее колени подкашиваются, и она падает на холодный камень. Больно. Очень больно. Но это ее боль. Ее тело. Ее реальность.

До встречи за Золотым Морем, – шепчет она про себя, обращаясь к той, кого уже нет. К той, чье эхо только что звучало ее голосом. – И спасибо. За все.

Вот и все. Все кончено.

Внутри – пустота от потери женщины, которую она даже толком не знала. Которая была для нее портретом, историей, идеалом, тенью. А теперь стала… почти другом. На пять минут. И по этой почти-дружбе, по этой ужасающей, непомещающейся внутри потере, которая все-таки не совсем ее, но от этого не менее реальной, – по всему этому она плачет.

Тихие, бесшумные слезы катятся по ее грязным щекам, смешиваясь с пылью. Она не сдерживает их. Не может. Не хочет.

Лириан-дракон стоит над ней. Не двигаясь. Его тень накрывает ее, прохладная и защищающая. Его дыхание – ровное, глубокое – единственный стабильный звук в этом разрушенном мире.

Альдар в цепях сидит, сгорбившись. Его плечи не вздрагивают – он просто сидит. Окаменевший памятник собственному краху.

Афина позволяет себе выплакаться. Пока хватает сил. Пока слезы не иссякают сами собой, оставив после себя лишь сухую, сковывающую усталость и легкость, странную, как после длительной болезни.

Она поднимает голову.

– Пойдем домой, Лириан, – выдыхает она, и голос ее хриплый от слез. – Я… я хочу домой.

В ответ раздается гул. Низкий, вибрирующий, идущий откуда-то глубоко из его груди. Это не рык. Не рев. Это… что-то вроде вздоха, полного печали, усталости от битвы, боли за друга, которого теперь придется отдать под суд. И – странной, неуверенной, но теплой привязанности. К ней. К Афине. К той, что осталась.

Звук отдается в ее костях, согревает изнутри, несмотря на всю окружающую разруху и холод.

– Да, – говорит дракон, и в его голосе слышится решение, тяжелое, как гора, но окончательное. – Пойдем домой.

Он медленно опускает голову ниже, подставляет шею как ступеньку. Приглашение.

Афина, стиснув зубы от боли, поднимается. Делает шаг. Опирается на его прохладную чешую. Забирается, помогая себе дрожащими руками.

Она оборачивается. В последний раз смотрит на разрушенный зал. На Альдара, который даже не поднимает головы. На следы битвы, где появляются другие люди в ярких, сверкающих доспехах – видимо, свои рыцари.

На место, где закончилась одна история и началась ее.

Потом Афина поворачивается лицом вперед, готовясь к тому, что будет дальше.

Лириан расправляет крылья. Огромные, переливающиеся тенью и светом, они с легким, упругим звуком натянутой кожи заполняют пространство вокруг. Он приседает на мощных задних лапах.

И отталкивается.

Камень под ними вздрагивает. Воздух свистит, рвется. Они взлетают вверх, к разрушенному потолку, к потоку золотого света.

Афина закрывает глаза, чувствуя, как мир сужается до ощущения мощных мышц под ней, до прохладной твердости чешуи в ее объятиях, до гула, что теперь звучит не только в костях, но и в самом ее сердце.

Они летят.

Домой.