Глава 15. Фейри пьют чай в вечном закате

Афина приходит в себя в неизвестном месте. Снова.

Но на этом сходство с прошлым пробуждением заканчивается. Нет леденящего холода камня. Нет давящей тяжести в груди и страха, сжимающего горло. Вместо этого – мягкость под спиной. Тепло, ласковое, как первое солнце после долгой зимы.

Она открывает глаза.

Над ней – закатное небо: нежные оттенки лаванды и персика, глубокие полосы малинового и золота, тонкие прожилки цвета увядающей розы.

Афина медленно садится. Под ней – трава. Снова, как в лесу, когда она впервые очнулась здесь. Но эта – идеальная. Мягкая, изумрудно-зеленая, будто каждый травинка вышита шелком. Она не колется, а наоборот – приятно пружинит под ладонями.

Нужно вставать…

Тело отзывается не болью, а удивительной, почти невесомой силой. Она стоит, просто дыша этим воздухом, и чувствует, как улыбка сама по себе расползается по ее лицу.

Перед ней – сад.

Он простирается до самого горизонта, сливаясь с небом. И цветы… Их тысячи. Розы размером с чайное блюдце, бархатные пионы всех оттенков от белого до почти черного, скромные ромашки, гигантские ирисы с лепестками, похожими на крылья бабочек.

А еще – те, которых она никогда не видела: сияющие голубым светом колокольчики, спиральные бутоны, из которых струится тонкий серебристый дымок, огромные шары, похожие на одуванчики, но переливающиеся всеми цветами радуги.

Запахи смешиваются в головокружительный, блаженный коктейль – сладость, пряность, свежесть, аромат дождя на нагретой земле и чего-то неуловимого, волшебного.

Посреди этого буйства жизни единственная дорожка – выложенная гладкими, теплыми на ощупь камешками цвета слоновой кости. Афина ступает на нее и идет. Не спеша. Ощущая под ногами твердую опору и вокруг – эту невозможную, сказочную красоту.

Я как Алиса в Стране Чудес, – мелькает мысль. – Или Герда в саду у женщины, которая умела колдовать.

И тогда она слышит голоса. Тихие, переливчатые, смеющиеся. Они доносятся откуда-то впереди и кажутся смутно знакомыми. Афина прибавляет шаг. Дорожка делает плавный поворот, и вдалеке, в обрамлении гигантских цветущих кустов, показывается силуэт беседки.

Она приближается.

Беседка – воздушная, ажурная конструкция из белого, похожего на металл, материала. Ее крыша – сплошной витраж из тысяч разноцветных стеклышек, которые даже в закате отбрасывают на траву радужные блики. Внутри стоит круглый стол, накрытый для чаепития.

И за этим столом сидят те, кого Афина, кажется, ждала и боялась встретить с самого первого дня.

Три фигуры.

Две – девочки. Те самые. В толстовках с вышитыми крыльями. Одна в голубой, другая в зеленой. Они сидят, непринужденно облокотившись на спинки стульев, и мирно пьют чай из фарфоровых чашек.

Взгляд Афины скользит к третьей фигуре, сидящей к ней спиной. Женщина. Ее силуэт, поза, каскад темных волос, ниспадающих на плечи…

Сердце Афины замирает, потом начинает биться чаще, но уже не от страха. От предвкушения.

От понимания.

– Давай, садись, – приглашает ее девочка в зеленой толстовке, не оборачиваясь. – Мы тебя заждались.

Голос звучит так же звонко и чуть нахально, как тогда на ярмарке.

Афина, словно во сне – но это самый ясный сон из всех, что ей снились, – медленно входит под сень беседки.

Пахнет чаем, медом, ванилью и свежей выпечкой. Стул сам плавно отъезжает от стола, приглашая ее занять место. Афина опускается на мягкую бархатную обивку.

Чайник – изящный, фарфоровый, с росписью в виде вьющихся стеблей – взмывает в воздух без чьей-либо помощи и с тихим, довольным бульканьем наливает золотистую ароматную жидкость в пустую чашку, стоящую перед Афиной.

И тогда она поднимает взгляд. На женщину, сидящую напротив.

Кристелла.

Не с портрета в парадных одеждах. Не с того летнего этюда. Она выглядит так, как, наверное, выглядела в самые счастливые свои дни.

На ней простое льняное платье без рукавов, открывающее плечи, усыпанные теми самыми золотистыми веснушками. В волосы вплетена лишь одна тонкая лента цвета закатного неба. В глазах – не грусть, а мудрость, тепло и тихая радость.

– Рада, наконец, с тобой познакомиться, – говорит Кристелла. Голос у нее низкий, мелодичный, полный какого-то внутреннего света. – Яркая душа.

И Афина узнает его.

Тот самый голос из звездного неба, из того странного сна-перехода.

«Доброй дороги, яркая душа».

– Я… – Афина теряется, чувствуя себя школьницей на экзамене у доброго, но самого строгого учителя. – Я тоже рада?

Неуверенность звучит в последнем слоге, превращая утверждение в вопрос.

Кристелла вдруг смеется. Звонко, чисто, заразительно. И этот смех… он точь-в-точь как у Миели. Только в нем меньше безудержного детского восторга и больше той самой, едва уловимой тайны, что сквозила в ее улыбках на портретах.

– Думаю, у тебя много вопросов, – говорит девочка в зеленом, откусывая кусочек печенья в форме звездочки. – И пей свой чай, он очень вкусный.

Афина машинально берет чашку. Фарфор нежный, почти невесомый. Она делает глоток. Чай горячий, но не обжигает. Он сладкий, но не приторный, с послевкусием дикого меда, мяты и чего-то цветочного, неземного.

– Меня зовут Флорис, – продолжает девочка в зеленом, указывая на себя ложкой.

– А меня – Сафира, – добавляет вторая, в голубом, и ее серьги-стрекозы слегка позвякивают. – И мы… фейри.

Слово висит в воздухе, наполненном ароматом цветов и чая. И в тот же миг происходит преображение. Оно не резкое, не ослепительное. Оно – как смена кадра в фильме.

Толстовки тают, превращаясь в струящиеся, воздушные платья. У Флорис – из оттенков молодой листвы и весенних почек, у Сафиры – из тканей цвета неба и морской глубины. Их лица становятся чуть взрослее, черты – тоньше, загадочнее.

И за их спинами расправляются крылья. Не как у насекомых. А как у самой изысканной бабочки или драгоценной птицы – переливающиеся перламутром, сияющие внутренним светом, невесомые и в то же время наполненные древней силой.

Афина просто смотрит, зачарованная. В ее мире о фейри читали в сказках. Здесь они пьют чай.

– Я заключила с ними сделку, – говорит Кристелла, ставя свою чашку на блюдце с тихим звоном. Ее голос снова привлекает все внимание. – Чтобы они помогли мне найти подходящую новую Хранительницу для Вечного Огня и не допустить, чтобы эта сила осталась в руках Ордена.

Слова падают ясно, четко, снимая последнюю завесу с главной тайны.

Вот и ответ, – думает Афина, и что-то тяжелое и холодное наконец тает у нее внутри. – Хотела ли Кристелла избавиться от дара?

Нет.

И еще раз нет.

Она хотела передать его. Уберечь. Найти того, кто будет достоин. Кто захочет нести эту ношу.

– Значит… теперь ей буду я? – осторожно, все еще не веря, интересуется Афина.

Кристелла улыбается, и в ее глазах вспыхивает одобрение. Она делает еще один глоток чая.

– Если ты этого хочешь, конечно, – говорит она. – Флорис и Сафира могут отделить тебя от этой силы и отправить домой, если будет таково твое желание. Сделка исполнена – ты получила шанс на семью, на дом. Они свою часть взяли. Теперь выбор за тобой.

– Домой? – переспрашивает Афина и тут же вспоминает. – А как же мой возраст? Мое тело…

Флорис хихикает, легкий, как звон колокольчика, звук, и стучит ложечкой по краю тарелки с замысловатыми пирожными.

– Я всегда могу вернуть так, как оно было, – говорит она, подмигивая. – Морщинки, шрамы, усталость в костях – все, как прежде. Это будет несложно. – Она делает паузу, и ее взгляд становится проницательным, взрослым не по годам. – Но хочешь ли ты возвращаться?

Вопрос не ранит. Он просто висит в воздухе, чистый и ясный, как хрусталь.

И Афина понимает: да, теперь её очередь отвечать на острые вопросы. Она может сколько угодно отнекиваться, прятаться за практичностью, долгом, страхом. Но правда в том, что…

Нет.

Она не хочет.

Даже если придется нести ношу Хранительницы. Даже если это будет трудно, страшно, ответственно. Она не хочет уходить из мира, где пахнет печеньем и старыми книгами. От девочки, чей смех стал ей дороже тишины. От дракона, в чьих глазах она наконец-то увидела не лед, а глубину.

– Я не хочу, – говорит она тихо, но твердо. Потом голос крепнет. – Но… Что произошло на Земле? В смысле, мою пропажу должны были давно заметить. Работа, квартира…

Теперь улыбается Сафира, поправляя прядь своих серебристо-голубых волос.

– Не совсем, – говорит она, отламывая изящной ложкой крошечный кусочек многослойного торта. – Там, на Земле, сейчас живет… своего рода твой отпечаток. След-воспоминание. Мы создали его в момент сделки. Она действует как ты, она мыслит как ты, она чувствует и помнит все, что помнила ты на момент отъезда. Для обычного человека – соседей, коллег, случайных прохожих – она ничем не отличается от тебя настоящей.

Афина слушает, широко раскрыв глаза.

– А потом… – Сафира кладет кусочек торта в рот и задумчиво жует. – Через несколько месяцев или пару лет, с ней случится несчастный случай. Или тихая, необъяснимая болезнь. И она умрет. Естественно. Не вызывая лишних вопросов.

– Вселенная не терпит пустоты, – поясняет Флорис, разливая себе еще чаю. – Если ты захочешь вернуться сейчас – твое сознание сольется с сознанием Тени. Ты получишь все накопленные ею воспоминания за время своего отсутствия. И вернешься в свою жизнь, как будто ничего и не было. Но если нет… – она пожимает плечами, и ее крылья слегка вздрагивают, рассыпая искорки света. – Она проживет свой короткий срок и умрет, чтобы не нарушать естественный порядок вещей. Так что… остаешься или возвращаешься?

Флорис замолкает. Замолкают все. Три пары глаз – две фейри и одна бывшей Хранительницы – смотрят на Афину. Ждут. Дают ей время осознать бездну, над которой она стоит. Понимают, что это не просто выбор между мирами. Это выбор между жизнью, которая была, и жизнью, котораяможет быть.

Между безопасной тенью и ярким, опасным, настоящим пламенем.

Афина смотрит в свою чашку. На золотистую жидкость. На отражение застывшего заката в ней. Она думает о стопках тетрадей. О пустом холодильнике. О тикающих в тишине часах. Потом – о смехе Миели. О тепле камина в библиотеке. О прохладе ладоней Лириана, ведущих через тьму к ее собственной искре.

Что ж… на самом деле это давно не выбор, верно? Она его уже сделала. В тот момент, когда не побежала прочь от реки и странной девочки. Когда согласилась на сделку с драконом. Когда испекла печенье и сказала «я здесь».

– Я остаюсь, – говорит Афина, и слова звучат не как жертва, а как освобождение. Она поднимает взгляд на Кристеллу. – Но я могу задать тебе вопрос?

Та улыбается, и в уголках ее глаз собираются лучики смеха.

– Конечно.

Афина делает глубокий вдох. Аромат сада заполняет ее, придает смелости. Этот ответ, она чувствует, важен. Не для решения – оно уже принято. Но для… покоя. Для того, чтобы идти дальше без этого последнего камня за пазухой.

– Ты не против? – спрашивает она, и голос чуть дрожит. – Что я… занимаю твое место? В доме. Рядом с ними.

И тут Кристелла делает неожиданное движение: она поднимает руку, протягивает ее через стол и – щелкает Афину по лбу. Один короткий, легкий, совсем не болезненный тычок указательным пальцем. Настолько неожиданный, что Афина лишь моргает.

– За глупый вопрос, – говорит Кристелла, но в ее голосе нет ни капли злобы, только нежность. – Потому что ты не можешь занять мое место. Ты можешь получить только свое собственное. Отдельное. Новое. Ты – не моя замена. Ты – их новая реальность. Моя история закончилась. Их – и твоя – продолжается.

И в этот момент внутри Афины что-то окончательно расслабляется. Ломается и тает последняя, самая незаметная внутренняя перегородка, та, что отделяла ее от полного, безоговорочного принятия этого мира, этой роли, этого будущего.

Тот груз, который она даже не осознавала, что несла – груз чужого прошлого, чужой тени, чужого возможного неодобрения, – исчезает. Без него так легко.

Так свободно.

– Я… я… – Афина чувствует внезапное жжение в глазах, предательскую влагу на ресницах. Она пытается сморгнуть, отвести взгляд, но не может. – Спасибо… – выдыхает она, и слова путаются. – Спасибо, что… что выбрала меня. Что доверила.

Кристелла поднимается со своего места. Ее движение плавное, изящное. Она обходит стол и останавливается рядом с Афиной. А потом просто открывает объятия.

Афина встает и шагает в них. Обнимает в ответ. Кристелла пахнет не призраком и не памятью. Она пахнет этим садом – цветами, солнцем, теплой землей и чем-то неуловимо своим, настоящим.

– Все хорошо, – тихо говорит Кристелла ей прямо в ухо. – Я просто хочу, чтобы они были счастливы. Без меня. И в безопасности. Чтобы Миели росла в любви. Чтобы Лириан… наконец позволил себе жить, а не только охранять.

Афина мычит что-то невнятное, уткнувшись лицом в ткань ее платья, и крепче сжимает в объятиях.

– Ты ведь… ты ведь не хотела избавляться от своего дара, верно? – шепчет она наконец.

Кристелла вздыхает. Глубоко, протяжно. В этом вздохе – целая жизнь, полная не тех выборов, навязанных долгов и тихой, личной стойкости.

– Нет. Никогда. Это была часть меня. Как дыхание. – Она слегка отстраняется, чтобы посмотреть Афине в лицо. Ее глаза серьезны. – И… я никогда не любила Альдара. Как мужчину. Только как друга. Самого старого и близкого. Как и Лириана, если быть честной. Наш брак был… договором. Союзом. Самой крепкой дружбой на свете. Но не любовью. Не такой.

Она видит, как Афина замирает, переваривая это, и снова улыбается, но теперь улыбка печальна.

– Я могу попросить тебя о последнем одолжении?

И прежде, чем Афина успевает кивнуть или спросить, Флорис за ее спиной весело фыркает:

– У тебя будет лишь пять минут. Не больше. Потом связь порвется навсегда.

И Афина понимает. Пять минут. В её теле. Чтобы сказать то, что не было сказано. Чтобы предстать перед тем, кто предал её память. Чтобы выступить в свою защиту.

Чтобы… попрощаться. По-настоящему. В последний раз.

Она смотрит в глаза Кристеллы. Видит в них не просьбу, а доверие. И тихую, давно угасшую боль, которую нужно наконец исцелить.

– Конечно, – говорит Афина без колебаний.

Она оборачивается через плечо, к фейри. Сафира наблюдает за ней с мягкой, понимающей улыбкой.

– Я могу напоследок хотя бы узнать, кто вы на самом деле? – спрашивает Афина. – И что это за место?

Флорис смеется.

– Те, кто любят хорошие сделки, – говорит она, подмигивая. – А это место… – она делает широкий жест, обводя рукой весь сад, беседку, вечное небо. – Просто отличный сад. Где можно спокойно выпить чаю в вечном закате и обсудить важные дела. Без спешки. Без суеты.

Афина смотрит на них – на этих древних, могущественных, непостижимых существ, которые выглядят как девочки и говорят как старые мудрецы.

И просто… принимает это. Как принимает магию, драконов и то, что её жизнь теперь будет другой.

Они – часть правил этого нового мира – или даже миров. И эти правила, кажется, не так уж плохи.

– Допивай свой чай, – говорит Сафира, ее голос звучит как ласковая инструкция. – И с последним глотком ты вернешься туда, где тебя так ждут. Где всё только начинается.

Хорошо.

Афина снова берет свою чашку. Поднимает ее. Смотрит сквозь золотистую жидкость на застывший закат в витражах крыши.

На самом деле, – думает она, поднося чашку к губам, – неплохо. Неплохо выпить чаю в вечном закате. Особенно когда знаешь, что после этого тебя ждет рассвет.

Она делает последний, глубокий глоток.

Тепло разливается по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Свет вокруг становится ярче, растворяя очертания беседки, цветов, улыбающихся лиц.

Последнее, что она видит, – это взгляд Кристеллы. Полный благодарности. И отпускания.

А потом – только свет. И чувство падения вверх.

Навстречу тому, что ждет.