Глава 14. Я здесь
Афина приходит в себя в странной, гулкой и совершенно незнакомой ей темноте.
Сначала – только ощущения. Холод, впивающийся в кости сквозь тонкую ткань платья. Тяжелая, давящая боль у висков, пульсирующая в такт замедленному сердцебиению. И воздух – густой, спертый, отдающий сыростью камня и чем-то металлическим, кислым. Ии тяжело дышать дышать – он лишь давит.
Она открывает глаза. Медленно, с трудом различая очертания в полумраке.
Комната небольшая, без окон. Стены – грубый, темный камень, местами покрытый влажным блеском, как бывает в подвалах и пещерах. Ее освещают лишь несколько вмурованных в стены камней, мерцающих неприятным, бледно-зеленым светом, как гнилушки в ночном лесу.
Свет совсем не греет. Он ползет по поверхностям, подчеркивая тени, делая их длиннее, зловещее.
Афина лежит на холодном каменном полу. Она пытается пошевелиться – тело отзывается тупой болью и глубокой, высасывающей слабостью. Голова кружится.
Где я?
Мысли вязкие, как патока. Она пытается собрать их в кучу, отмотать пленку назад. Ужин. Тишина после того, как Миели уснула. Альдар. Его вопросы. Лестница. Его рука…
Альдар.
Воспоминание врезается в сознание острым, ледяным осколком. Она вздрагивает всем телом, пытаясь резко сесть. Получается с трудом – мир плывет перед глазами, бледно-зеленый свет расплывается пятнами, вызывая легкую тошноту.
Опираясь на дрожащие руки, она поднимается на колени, потом, с тихим стоном напряжения, на ноги. Они тут же подкашиваются, но она упирается ладонями в холодную стену, чувствуя под пальцами шершавую, влажную поверхность.
Нужно сосредоточиться. Нужно… магия. Искра. Хоть что-то.
Она закрывает глаза, пытаясь найти внутри то теплое, золотое ядро, что Лириан помог ей обуздать. Но едва она к нему мысленно прикасается, как пол под ногами вспыхивает.
Не метафорически.
Из камня проступают линии – густого, тревожного кроваво-красного цвета. Они складываются в сложную, симметричную фигуру, охватывающую всю комнату.
Пентаграмма, прямо как в фильмах и играх. Огромная, совершенная, дышащая подавляющей, чужой силой.
Она не жжет, но ее присутствие ощущается физически – как тяжелая плита, придавившая сверху саму возможность магии. Воздух внутри круга становится еще гуще, еще враждебнее.
Афина инстинктивно отдергивает руки от стены, но эффект не меняется. Заклинание работает. Она в ловушке. В клетке.
– Пришла в себя, – говорит из темноты знакомый голос.
Спокойный. Усталый. Полный той самой грусти, что теперь кажется самой страшной маской в мире.
Альдар словно вырастает из тени в углу комнаты, противоположном от нее. Темнота стекает с его плаща, как густая жидкость, обнажая знакомые черты – прямой нос, твердый подбородок, глаза, в которых теперь нет и тени мягкости, наблюдавшей за Миели. Только решимость. И сожаление.
Афина делает шаг вперед, не думая, охваченная чистой яростью и страхом. Но между ними, прямо по линии одного из лучей пентаграммы, вспыхивает светящаяся стена. Полупрозрачная, мерцающая тем же тревожным красным. Она не выглядит твердой, но от нее веет таким холодным отторжением, что Афина отшатывается, ощутив его кожей.
– Мы на базе Ордена, – тихо говорит она.
Это не вопрос. Она узнает эту энергию. Этот холод, эту давящую пустоту, это чувство, что сама реальность здесь больна, исковеркана. Это эхо, которое она ловила в Обсерватории.
Только сейчас оно не эхо. Оно – сама субстанция места.
Альдар смотрит на нее через дрожащую красную пелену. Его лицо – маска из теней и смесь красного и зеленого света.
– Жаль, что ваш ум будет потрачен зря, – говорит он.
Его слова падают в тишину камеры неумолимо, как будто он зачитает ее приговор.
Афина вздрагивает.
– Что?
Значит, вот так. Они не будут вытаскивать силу. Они не станут пытаться сохранить сосуд. Просто убьют. Разорвут. Возьмут свое. Ее ум, ее воспоминания, ее смех с Миели на кухне, тепло ладоней Лириана на ее руках – все это будет «потрачено зря».
Побочный продукт. Пыль.
Афина не знает, от чего дрожит сильнее – от страха, каменной перчаткой сжимающего горло, или от всепроникающего холода, что, кажется, исходит от самих стен. Но она заставляет себя стоять. Выпрямляет спину. Сжимает кулаки, чтобы ногти впились в ладони, давая хоть какое-то чувство, кроме страха, за которое можно зацепиться.
– Зачем? – хрипит она.
Вопрос висит в воздухе, огромный, распадающийся на множество других.
Зачем предавать друга, который доверял тебе свою дочь?
Зачем присоединиться к тем, кто убил женщину, которую ты, кажется, любил?
Зачем им всем этот Огонь, если не для созидания?
Альдар отводит взгляд. Смотрит куда-то в сторону, в каменную стену, будто видит там нечто, недоступное ей. Молчит так долго, что Афина начинает думать – он не ответит. Она умрет здесь, в этой зеленой тьме, ничего не поняв. Не сумев предупредить Лириана. Не сумев даже попрощаться с Миели.
Мысль о том, что Альдар вернется в поместье, посмотрит Лириану в глаза и соврет… что он может остаться рядом с Миели, с ее доверчивой улыбкой… от этого становится физически тошно.
– Чтобы вернуть ее, – неожиданно говорит Альдар.
Так тихо, что слова почти тонут в гуле крови в ушах Афины. Но она слышит.
Ее.
Кристеллу.
Афина замирает, дыхание застревает в груди.
– Ритуал должен был лишь забрать у нее силу Вечного Огня, – продолжает Альдар, все так же глядя в стену. Его голос монотонный, будто он читает заученную мантру. – Не убивать ее. Она должна была быть свободна от этой ноши… от ожиданий всего мира. От долга, который ей навязали с рождения.
Афина чувствует, как подкашиваются ноги. Она медленно, не в силах сопротивляться тяжести, опускается на колени прямо в центре кровавой пентаграммы.
Лириан говорил… что мою частицу можно извлечь, не причинив вред, – думает она. – Значит, и с ней было можно?
Кто же тогда прав? Что на самом деле произошло в тот день? Несчастный случай? Предательство? Или… что-то третье, что скрывается между строк их боли?
Афина хочет спросить. Открывает рот. Но слова не идут. Да и стоит ли верить в любые ответы? Ей, запертой здесь, той, кого он назвал «потраченным зря умом»? Чьим словам вообще верить, когда правда, кажется, разбита на осколки и роздана каждому по горсти?
– Что хочет сделать Орден с Вечным Огнем? – спрашивает она вместо этого.
Нужно выиграть время. Нужно говорить. Пока она говорит, она жива. Пока она задает вопросы, есть шанс, что… что Лириан найдет ее. Они же рисовали карту. Чувствовали направление. И если это Точка Силы… разве нельзя почувствовать ее, находясь в другой, похожей?
– Уничтожить, – говорит Альдар.
Но звучит это странно приглушенно, без веры. Как будто он сам повторяет чужие слова, заученные, но пустые внутри.
– Такая сила никому не должна принадлежать. Никому не нужна эта ноша.
Афина закрывает глаза. Вдыхает. Выдыхает. Воздух по-прежнему пахнет смертью и металлом. Тишина в камере снова сгущается, тяжелая, как вода на дне колодца.
– Крис никогда не хотела этой силы, – неожиданно, будто не в силах молчать, продолжает Альдар. Его голос наконец обретает оттенок чего-то живого – старой боли. – Из-за нее она несла службу при дворце. Была пешкой в политических играх старейшин. Из-за нее… она не имела права выйти замуж по любви.
Брак не по любви.
Слова падают, как недостающий кусочек пазла. Щелчок. И картина, которую Афина смутно рисовала в голове, меняется. Не любящие супруги, потерявшие друг друга. А друзья. Самые близкие друзья, связанные долгом, ребенком, трагедией.
То, как Лириан говорил о ней… «мой первый друг»… Это обретает новый, горький смысл.
– Вечный Огонь мешал ей быть счастливой, – говорит Альдар, и в его голосе слышится что-то, кроме грусти.
Горечь. Упрек к миру, к судьбе, к самой силе.
Афина сдерживает странный, почти истерический смешок, подкатывающий к горлу. Она не знала Кристеллу. Не смеет судить. Но… портреты? Ее улыбка на том летнем этюде? Следы ее жизни, бережно сохраненные в каждом уголке дома? То, как Миели скучала по «теплой» маме, а не по несчастной затворнице?
– Она тебе это сказала? – тихо спрашивает Афина.
Альдар вздрагивает так сильно, будто его хлестнули по лицу. Он наконец отрывает взгляд от стены и смотрит на нее – не сквозь нее, а на нее. И в его глазах мелькает что-то паническое, уязвленное.
– Да… – говорит он, и голос его слабеет. – Она говорила, что устала. Что устала быть хранительницей. Что хочет просто жить.
Афина ловит его взгляд, не дает уклониться от честного ответа. Она учитель. Она видела десятки отговорок, полуложных оправданий, попыток спрятаться за чужими словами.
– Но говорила ли она тебе прямо: «Альдар, я хочу, чтобы эту силу у меня отняли. Я хочу, чтобы ее уничтожили»?
Он замирает. Его челюсть напрягается. Он сглатывает, и это движение кажется мучительно громким в тишине.
– Разве это не одно и то же? – наконец вырывается у него.
Голос срывается. В нем – отчаяние человека, годами строившего свою правду на зыбком песке полунамеков и собственных желаний.
О…
Что-то внутри Афины словно вспыхивает холодным, ясным пониманием. Она видит его теперь. Не просто предателя. Не монстра. Человека, который любил. Который видел боль любимой и решил, что знает лекарство. Который возненавидел не силу, а то, что, как ему казалось, она отняла.
И, возможно, возненавидел того, кто рядом с ней остался. Друга. Мужа по договору. Лириана.
– Ты же знаешь, что там, на Земле, я была учителем? – спрашивает Афина, и, не дожидаясь ответа, продолжает. Ее голос крепнет, находит опору в этой простой, лишенной магии и политики правде. – Это тяжелая работа. Часто неблагодарная. Сложные дети и их еще более сложные родители, которым на тебя все равно. – Она глухо, беззвучно смеется, и звук этот странно звенит в каменном мешке. – Не сосчитать, сколько раз я проверяла тетради почти до утра. И так каждый день! Каждую неделю! Год за годом!
Афина заставляет себя подняться. Ноги дрожат, спина ноет, но она выпрямляется. Отталкивается от пола, от этой холодной, чужой магии. Встает. Гнев – чистый, ясный, незамутненный страхом – дает ей силы.
Гнев за обманутую девочку.
Гнев за уставшего дракона.
Гнев за саму себя, за то, что ее снова, как и тогда в ее мире, пытаются сломать во имя чьих-то благих намерений.
Дыши. Вдох. Выдох.
Позволь пламени гореть внутри себя.
– Не сосчитать, сколько раз я жаловалась на усталость, – говорит она, и каждое слово – как намеренный удар. – Сколько раз говорила себе – еще одна четверть, и я уволюсь. Еще один выпускной, и все. – Она делает паузу, вдыхая полной грудью этот отравленный воздух, делая его своим топливом. – Но жалею ли я, что ступила на этот путь?
Афина не ждет ответа. Она видит перед собой не эту камеру, а свой класс. Парты. Мелкую пыль, танцующую в солнечном луче из окна. Десятки лиц – озорных, скучающих, внимательных. Букеты астр на учительском столе. Кривые, но такие искренние открытки: «Спасибо, Афина Игоревна!» «Вы лучшая!»
Она никогда не была идеальной. Она уставала, злилась, иногда плакала от бессилия. Но она быланужной. И в этом была ее сила. Не в легкости, а в том, чтобы нести свою ношу, какой бы тяжелой она ни была.
Потому что на другом конце этой ноши – чье-то будущее. Чья-то улыбка.
– Нет, – выдыхает Афина, и слово звучит как обет, как заклинание, разрывающее тишину. – И не пожалею никогда!
Альдар смотрит на нее. И вдруг – отступает на шаг. Не от страха. От чего-то другого. От этого внезапного, яркого пламени веры в свои слова, что горит в ней сейчас, пробиваясь сквозь холод и силу пентаграммы.
Афина не обращает на него внимания. Она закрывает глаза.
Вдох.
Она ищет внутри то золотое, теплое ядро. Находит его – сжатое, напуганное, но живое. Она не тянет его, не вырывает. Она просто… обращается к нему. Как к другу. Как к части себя.
Выдох.
А потом – тянется дальше. Сквозь камень пола. Сквозь слои чужой, враждебной магии. Вниз. Туда, где, как она чувствует, томится в ледяных оковах вторая половина. Одинокая. Полная немой, черной ярости и боли.
Я здесь, – шепчет она внутри себя, протягивая не руки, а саму суть своего тепла, своего понимания, своей решимости нести свою ношу. – Я с тобой.
И в ответ – тихий, далекий отзвук. Не вспышка. Содрогание. Как будто огромное, спящее сердце под землей сделало первый, неуверенный удар после долгой остановки.
И в этот самый момент мир вздрагивает.
Не метафорически. – буквально.
Каменные стены камеры содрогаются. С потолка сыплется мелкая каменная крошка. Зеленый свет в камнях вспыхивает и гаснет, заливая комнату пульсирующей тьмой, расчерченную красным.
Тишину раскалывает звук. Низкий, протяжный, идущий не сверху и не сбоку, а откуда-то сверху. Рев. Полный древней, первобытной ярости. Не просто гнев. Это звук земли, разверзшейся. Звук горы, пришедшей в движение. Звук бури, обретшей голос.
Дракон.
Афина не может сдержать улыбки. Широкой, безумной, полной слез и надежды. Он нашел. Он здесь.
Пламя внутри нее отзывается ликующим всплеском.
Пламя внизу, под землей, бьется в ледяных оковах, отвечая зову сородича и зову родственной души.
Стены снова содрогаются, сильнее. Где-то далеко, но уже совсем близко, слышен грохот обрушившегося камня, металлический визг рвущихся заклятий.
– Я здесь! – кричит Афина уже вслух, вкладывая в крик все – страх, ярость, надежду, зов. – ИДИ КО МНЕ!
Мир отвечает.
Пол под ногами вздымается. Красные линии пентаграммы вспыхивают ослепительно ярко – и лопаются, как перегоревшая лампочка, с оглушительным хрустальным звоном. Давящая тяжесть исчезает, и воздух врывается в легкие свежим, холодным порывом, пахнущим озоном, пеплом и… теплом.
Свет. Не зеленый, не красный. Золотой. Яркий, живой, льющейся из трещин в стене, из самого камня, будто солнце пробивается сквозь пелену ночи.
Афина закрывает глаза от ослепительного сияния, но чувствует его кожей – теплое, знакомое, свое.
Последнее, что она слышит перед тем, как каменный потолок над ней начинает рушиться, – это еще один рев. Ближе. Громче. И в нем уже нет одной только ярости.
В нем – ее имя.
И простой ответ –я здесь.