Глава 8. Нетрадиционный прием гостей

В этот раз волшебный будильник будит Афину раньше, чем обычно. Переливчатый звон колокольчиков звучит настойчивее, призывая к действию. Она открывает глаза в полумраке под балдахином, и осознание накрывает ее сразу, холодным душем: Лириана сегодня с ними не будет. Он уехал по делам.

Афина теперь отвечает за Миели одна.

Она быстро собирается, натягивая простое зеленое платье, которое не стесняет движений, и уже ждет у двери, когда появляется Красный. Но вместо того, чтобы вести ее в столовую, он поворачивается и указывает в противоположную сторону – в восточное крыло, туда, где находятся покои Миели.

Похоже, сегодня утренние ритуалы начинаются в детской.

Афина была в игровой, но в личные покои Миели заглядывала лишь мельком. Теперь комната предстает перед ней во всей своей сказочной полноте. Это не просто детский уголок, а целое, тщательно сконструированное королевство.

Стены выкрашены в голубые оттенки, по ним струятся тонкие узоры – бабочки, феи, спящие дракончики. Потолок – настоящее чудо: сейчас на нем светится мягкое, похожее на акварель, солнце, окруженное пушистыми облаками, которые действительно движутся. Миели как-то обмолвилась, что ночью там зажигаются настоящие созвездия.

В центре, на небольшом возвышении, стоит не просто кровать, а резное деревянное ложе в форме гигантской раковины, застеленное пуховыми перинами и пледами. Повсюду – полки, ломящиеся от книг с золотыми обрезами и ярких коробок с игрушками. В углу стол для рисования, заваленный волшебными мелками.

На специальной мягкой лежанке спит, свернувшись калачиком, Руфф. Он приоткрывает один умный карий глаз, виляет хвостом и снова закрывает его, будто говоря: «Рано еще, люди».

Миели уже не спит. Она сидит на краю своей раковины-кровати, сонно потирая глаза. Ее темные, шелковистые волосы, обычно заплетенные в аккуратные косы, растрепались за ночь и торчат в разные стороны, создавая впечатление взъерошенного, только что вылупившегося птенца.

Фиолетовый замер у огромного двустворчатого гардероба из светлого дерева. Дверцы приоткрыты, обнажая ряды платьев всех цветов радуги – от небесно-голубых до изумрудно-зеленых.

– Папа говорил, что ты поможешь мне собраться, – сообщает Миели, зевая так, что видны ее совсем нехарактерные для обычного ребенка клыки. – Он сам заходил меня разбудить и даже посидел немного, но потом его позвал Синий. Опять скучные дела.

Афина кивает. Вместе с Фиолетовым, который с поразительной точностью подает нужные вещи – носки, нижнее белье, полотенце, – они помогают Миели сползти с кровати и умыться прохладной водой с ароматом мяты.

Проснувшись окончательно, она с серьезным, почти деловитым видом знатока принимается перебирать платья в гардеробе.

– Вот это – строго для официальных чаепитий в зимнем саду, – поясняет она, указывая коротким пальчиком на платье цвета слоновой кости с кружевным воротником. – Его я не люблю. Оно колется. А это – когда приезжают редкие, скучные гости из Столичного Совета. Тоже не люблю. А вот это…

Ее лицо вдруг озаряется такой лучезарной улыбкой, что комната будто становится светлее. Она вытаскивает платье нежно-розового цвета, украшенное по подолу и рукавам крошечными, вышитыми серебряной нитью звездочками.

– Это мне дядя Альдар прислал, – говорит Миели, впервые упоминая кого-то, кроме своих родителей. – Оно не просто красивое – оно волшебное! Если на звездочки подуть, они начинают мягко светиться, как настоящие!

Выбор очевиден. Пока молчаливый Фиолетовый ловко справляется с мелкими, хитрыми пуговицами сзади, Афина берет в руки тяжелую серебряную щетку с ручкой в виде хвоста русалки и принимается бережно расчесывать густые, непослушные пряди Миели.

Ритмичные движения, теплое сопротивление волос под щеткой, их тонкий, детский запах шампуня с яблоком… что-то щемяще знакомое и давно забытое отзывается в глубине памяти. Она вспоминает, как ее собственная мама, вечно уставшая после смены, но неизменно терпеливая, сажала ее перед сном на табуретку в тесной ванной и заплетала на ночь две тугие, ровные, чуть влажные косы.

«Чтобы волосы не путались, доченька, и утром легче было».

Афина аккуратно разделяет теплые волосы на идеально прямой пробор и начинает заплетать сначала одну косу, потом другую, ловко вплетая тонкие розовые ленточки, которые подает Фиолетовый. Получается аккуратно, ровно, почти профессионально.

– Ой, как красиво! – восклицает Миели, вертя головой, чтобы поймать свое отражение в большом зеркале в резной раме. – Ты как будто всегда так делала! Даже Фиолетовый так не умеет!

«Как будто», – тихо отзывается что-то внутри Афины, сладкое и горькое одновременно.

Она лишь улыбается в ответ, завязывая бантики на концах кос.

Завтрак в просторной, залитой утренним светом столовой проходит сегодня непривычно тихо. Солнечные зайчики от многоцветных витражей по-прежнему весело пляшут на полированной столешнице, пахнет свежим хлебом и земляничным вареньем, но большое, резное кресло во главе стола пустует.

И эта пустота не просто визуальна – она ощутима.

Миели, обычно болтающая без умолку, сегодня ест свою овсянку с ягодами более сосредоточенно и поглядывает на отцовское место. Афина, отпивая ароматный травяной чай с нотками липы и чего-то горного, ловит себя на мысли: чем же на самом деле занимается Лириан?

Что это за «дела» у дракона? Управление землями? Суд? Охрана границ этого волшебного мира? Или что-то более темное, связанное с теми «плохими людьми», из-за которых погибла его жена и возведен этот барьер? Что за угроза может быть настолько серьезна, что он оставляет самое ценное – дочь и, по сути, ключ к своей крепости – под опекой случайной попавшей из другого мира женщины?

После завтрака, следуя сложившемуся распорядку, они отправляются в игровую. Но сегодня Миели затевает не просто игру в куклы. Она с важным, торжественным видом достает из потаенного ящичка в стенке несколько дополнительных, более нарядных кукол – изящных дам в пышных бальных платьях и кавалеров в строгих камзолах с кружевными жабо.

– Сегодня будет большой прием гостей! – объявляет она, расставляя крошечные стулья вокруг миниатюрного бального зала в кукольном домике.

Но гостей – всего пять фигурок, не считая основного семейства (родителей, Миели-куклы и Руффа).

– Почему так мало гостей на таком важном приеме? – осторожно спрашивает Афина, помогая расставить крошечный фарфоровый сервиз.

– Потому что здесь почти никого не бывает, – просто, без тени сожаления, отвечает Миели, усаживая куклу-даму на стул. – Папа не любит шум и чужих людей в доме. Говорит, что тишина – лучшая музыка. А еще… барьер. Он ведь не для гостей. Он, чтобы плохие не вошли, а хорошие… хорошие и так нечасто ходят.

Она берет одну из мужских кукол – фигурку в строгой, темно-синей, почти черной форме с серебряными пуговицами. Лицо у куклы вырезано с удивительной для игрушки четкостью: высокий лоб, прямой нос, твердый подбородок. Выражение серьезное, даже суровое.

– А это – дядя Альдар, – поясняет Миели, ставя куклу рядом с фигурками родителей за столом. – Он мне на самом деле не дядя. Он… очень старый друг папы. Практически брат. И… – ее голос становится тише, доверительным шепотом, – и мамы тоже. Они втроем выросли. Вместе.

И тогда, расставляя крошечные тарелочки и разливая воображаемый чай, Миели, словно бы между делом, рассказывает историю, которую, видимо, слышала от отца в редкие моменты откровенности. О том, как ее родители – Лириан и Кристелла – знали друг друга, кажется, всегда. Родились в один год, их семьи были союзниками. И с ними с самого детства был третий – Альдар. Не дракон, но могущественный маг из древнего, уважаемого рода.

Он часто присылает подарки – не только платья, но и удивительные книги, кристаллы, которые поют, забавных механических птиц. Пишет письма, которые доставляют серебристые фениксы или совы с глазами-сапфирами. Но в поместье бывает крайне редко.

– А когда приезжает, – говорит Миели, хмурясь, – он часто такой… грустный. Молчаливый. Даже папа не бывает таким грустным. Он с папой закрывается в кабинете на целые часы, они там говорят тихо-тихо, а потом дядя Альдар уезжает, и папа после весь день, а то и два, ходит по дому молчаливый, и у него в глазах… ну, как будто он снова все вспомнил.

Афина слушает, и в голове невольно возникает догадка, тонкая, как паутина. Третий друг. Вечно грустный. Редко бывающий в доме, где жила, смеялась и погибла женщина, которую он, возможно, любил так же безмолвно и безнадежно, как хранит верность теперь. Она решительно отгоняет эту мысль. Не ее дело. Не ее прошлое. Афина здесь случайный гость, а не археолог чужих сердец.

После обеда (легкого супа-пюре и воздушных сырников с лесными ягодами), они вместе с Руффом отправляются на прогулку в сад.

День стоит ясный, прохладный, идеально осенний. Воздух свеж и так прозрачен, что, кажется, видишь каждую прожилку на пожелтевших листьях. Пахнет прелой листвой, влажной землей и чистой, студеной речной водой. Они направляются к кромке реки – к тому самому месту, где когда-то судьба свела их вместе. Афина находит несколько плоских, гладких камешков и учит Миели пускать «блинчики» так, чтобы камень отскакивал от поверхности воды.

Первые попытки безуспешны, камень с глухим «бульком» тонет, но на третий раз у Миели получается сделать целых два прыжка, и она визжит от восторга.

Руфф, верный страж, телохранитель и источник неиссякаемой энергии, носится вокруг них, ловя брошенный для него мяч и демонстрируя прыжки, абсолютно невозможные для любой земной собаки.

Веселье безмятежно, солнечно и совершенно обыденно в своей волшебной простоте. Пока мир не разрывается на части.

Сначала Афина слышит звук. Низкий, протяжный, противный, похожий на скрежет и треск ломающегося под невыносимой нагрузкой гигантского стеклянного купола. Звук исходит не из леса, не из-под земли, а сверху, с небес. Она инстинктивно поднимает голову.

И видит.

Над ними, в самой лазури чистого неба, расходятся трещины. Нет, не в небе – в невидимой до сих пор, но теперь проявившейся под ударом защитной оболочке, в барьере. По прозрачной, сияющей в лучах солнца, как мыльная пленка, поверхности побежали черные трещины. И из них валит странный, серый, удушливый и холодный туман, который не рассеивается, а стелется по земле, пожирая свет и краски.

Сердце Афины падает куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту. Она тут же хватает Миели за руку выше локтя и оттаскивает от воды, подальше от открытого пространства у реки. Левая рука судорожно лезет в скрытый карман платья, где лежит холодное, тяжелое зеркальце – ее единственная нить связи.

«Лириан!» – мысленно кричит она, поднося его к лицу, пытаясь поймать в его темной, глухой глубине хоть отсвет, хоть намек на связь.

Но стекло остается мертвым, непроницаемым, отражая лишь ее собственное бледное, искаженное ужасом лицо.

И тут же, прямо из ядовитых клубов тумана у самой кромки леса, где заканчивается ухоженный сад, материализуются фигуры. Их трое. Они возникают не из воздуха, а словно выплывают из самой тени. Люди в длинных, темных, струящихся, как жидкая ночь, плащах с капюшонами. Лица скрывают безликие, гладкие маски из черного, матового металла.

От них веет не просто угрозой, а леденящим, бездушным холодом и тихой, сфокусированной злобой. Злобой, имеющей четкую цель.

Руфф мгновенно встает между ними и чужаками, прижимаясь к земле. Его рычание, обычно игривое, переходит в низкий, вибрирующий, угрожающий гул. И его тело начинает меняться. Мышцы наливаются силой, кости растут с тихим, жутковатым хрустом, шерсть встает дыбом, превращаясь в ощетинившуюся гриву, клыки обнажаются, становясь длинными и кривыми, как кинжалы. За секунды милый, рыже-белый пес превращается в огромного, свирепого волкодава, размером с молодого теленка.

– На нас на… – успевает выкрикнуть Афина, задыхаясь, в зеркало, отпихивая Миели за свою спину, пытаясь закрыть ее собой полностью.

Но один из чужаков, стоящий чуть впереди, делает резкое, отрывистое движение рукой, словно бросает невидимый нож. Что-то острое, невесомое и невероятно холодное со свистом рассекает воздух и бьет Афину точно в запястье.

Белая, обжигающая боль пронзает кость, пальцы сами разжимаются, не в силах удержать. Драгоценное серебряное зеркальце вылетает из онемевшей руки, описывает короткую, блестящую дугу и падает в траву, теряясь из виду.

– Владыка! – раздается резкий, искаженный маской голос другого нападавшего. – Барьер еще не пал полностью! Наша магия здесь подавлена, мы не можем просто телепортировать цель! Силовое поле сопротивляется!

– Тогда берем старомодно! Силой! – рычит тот, кого называют Владыкой – центральная, самая высокая фигура.

Его голос глухой, будто доносящийся из-под земли, и полон нетерпения. Он делает шаг вперед, и плащ колышется, словно сам по себе.

Они идут, не спеша, но с убийственной, не оставляющей сомнений уверенностью, несмотря на предупреждение о барьере. Их цель очевидна, как мишень на стрельбище – Миели, которая прижимается к спине Афины, мелко дрожит всем телом, но не издает ни звука.

Руфф, не выдержав, с рыком бросается на ближайшего чужака. Но тот, даже не ускоряясь, отмахивается рукой, и перед ним вспыхивает полупрозрачный, мерцающий щит из сгустившегося, вязкого теневого вещества. Пес с размаху врезается в него, раздается глухой удар и болезненный, обиженный визг. Руффа отбрасывает в сторону, как тряпичную игрушку. Он кубарем катится по траве и затихает, оглушенный.

Самый проворный из троицы, тот, что поменьше ростом, рванулся в обход. Его рука в тонкой, черной, обтягивающей перчатке тянется к Миели, мимо плеча Афины. Она, не думая, на чистом материнском, защитном инстинкте, бросается вбок, становясь живым щитом, и отталкивает Миели еще дальше, к стволам старых дубов.

Перчатка с силой, ломающей кости, вцепляется ей в плечо, вместо тонкой детской руки. Боль, острая и глухая одновременно, пронзает тело, а за ней проникает леденящий, парализующий холод, будто яд, стремящийся добраться до самого сердца.

И в этот момент, когда физический страх за ребенка, слепая ярость от собственного бессилия и пронизывающий до костей чужеродный холод достигают абсолютного, невыносимого пика, внутри Афины что-то… ломается.

Нет, не ломается – высвобождается.

Будто огромная, вековая, намертво заржавевшая шестеренка в глубине ее существа наконец с грохотом провертывается, задевая и приводя в движение нечто спящее, забытое, первозданное.

Там, где раньше была лишь тишина, пустота или тихий, ученый голосок, подсказывающий перевод чужого алфавита, словно что-то вспыхивает. Горячее, яростное. Трепещущее и требующее выхода.

Оно заполняет ее изнутри, от кончиков пальцев до макушки, жжет, но не обжигает, а дает силу, ясность и одну-единственную, кристально четкую команду:Защитить!

Она не знает заклинаний. Не знает магических формул или правильных жестов. В ее голове нет места для мыслей. Она действует на чистом, животном инстинкте, на внутреннем, сокрушительном толчке, на этом зове крови и души.

Вырываясь из цепкой, ледяной хватки, Афина выставляет перед собой обе руки, ладонями к нападавшим, пальцы растопырены, желая только одного – отогнать, уничтожить, спасти, сжечь эту черную угрозу дотла.

И из ее раскрытых ладоней вырывается пламя.