Глава 7. Дождик-дождик, уходи (или нет)

Сегодня у Афины – выходной. Этот факт доходит до ее сознания не сразу, ведь нет привычного, ласкового перезвона хрустальных колокольчиков, а лишь мягкий, размытый свет, пробивающийся сквозь серебристую ткань балдахина и рисующий на стенах радужные блики.

Впервые за долгие, долгие годы ей не приходится вставать рано.

Никаких «пора-пора-опоздаешь», никакого подскакивания на месте и спешки. Она лежит, постепенно всплывая из глубин темного омута сна, и в мышцах, в костях живет странное, остаточное тепло. То самое чувство защищенных объятий из сновидения. Оно не хочет уходить, греет изнутри, как хороший, старый камин, и оставляет после себя странную, сладковатую тяжесть в груди – не грусть, а скорее тихую, сонную ностальгию по чему-то, чего никогда не было.

Она нежится, слушая тишину. Поместье дышит ей в такт – скрип вековых балок где-то в глубине, едва слышное потрескивание угасающего ночного огня в ее камине, далекий, приглушенный лай Руффа в саду.

Наконец, когда солнце уже стоит высоко и золотистым квадратом лежит на ковре, она решает встать.

Красный появлялся несколько раз – беззвучно, лишь легкое, похожее на шелест пергамента, шуршание у двери выдавало его присутствие, – но, видя, что она не собирается вставать, удалялся.

Теперь же он вносит поднос с завтраком прямо в комнату, ставит его на маленький столик у окна с такой тихой, почти церемониальной аккуратностью, что это немного похоже на подношение. Пар вьется от высокой чашки с чем-то густым, шоколадным и пряным, пахнущим корицей. Теплые круассаны так и просятся, чтобы их разломили, обнажая слоеное нутро, а на тарелке горкой лежат ягоды невероятного лазурного цвета и дольки какого-то фрукта, похожего на помесь персика и абрикоса.

Основной, общий завтрак в столовой она, конечно, давно пропустила.

Афина садится, закутывается в мягкий, шерстяной плед и медленно, смакуя каждый глоток и каждый кусочек, наслаждается этой невероятной роскошью – есть в спокойном одиночестве, глядя в окно на играющий осенними красками сад.

Но покой обманчив, как гладь лесного озера, под которой могут скрываться подводные течения. Мысли, отогнанные вчера усталостью и шоком, возвращаются с удвоенной, назойливой силой.

Сделка. Древняя магия. Стертые подписи тех, кто ее создал. Девочки с крыльями на толстовках.

Афина заключила сделку с кем-то невероятно могущественным и неизвестным. И если ее желание, вырвавшееся из самой глубины души, было о семье… то, что это?

Этот дом с его тихими трагедиями и теплыми коврами?

Эта девочка, которая прижалась к ней и прошептала, что она «теплая, как мама»?

Этот угрюмый, закрытый, как раковина, дракон, который начинает по чуть-чуть размыкать створки своего недоверия?

Неужели это и есть исполнение? Неужели ее судьба – остаться здесь навсегда, стать частью этой странной, прекрасной, глубоко раненной семьи?

Но быть няней… это служба. Роль временная, оплачиваемая кровом и хлебом. Не то же самое, что быть матерью, женой. Своей.

Однажды – и Афина со страхом отгоняет эту мысль, но она возвращается, – однажды боль Лириана утихнет. Рана зарубцуется, хоть и останется шрам. Он может встретить кого-то. Другую дракониху или могущественную волшебницу, кого-то, кто займет пустое кресло в кабинете, место у камина и, возможно, место в его сердце.

А что тогда будет с Афиной? С непрошеным гостем из другого мира, случайной пешкой в магической игре, исполнившей свою функцию? Ее мягко выпроводят за барьер с благодарностью и, возможно, мешком золота, чтобы она строила свою жизнь где-то… там? Или оставят в роли вечной компаньонки, живой игрушки для Миели?

Оба варианта леденят душу.

Но стоит ли ей возвращаться? Домой.

Мысленно она переносится в свою пустую квартиру; в класс, заваленный стопками тетрадей; в жизнь, где единственным теплом и смыслом был свистящий чайник на плите и чужие, светящиеся глаза детей, которых она должна все равно отпустить.

Может ли она вообще вернуться? Лириан ищет способ, но найдет ли? И главное – захочет ли она уезжать, если он его найдет? Здесь есть боль, тайны, опасность… но здесь и жизнь. Та самая, которой она так отчаянно желает.

Мысли идут по кругу, как белка в колесе, лишь выматывая. Афина с силой отпивает глоток уже остывшего шоколада.Нет. Нельзя так.

Нельзя сидеть в четырех стенах этой прекрасной клетки и грызть себя изнутри. Она всегда была человеком действия. Нужно движение, дело, занятие для рук, чтобы ум утих.

Афина одевается – снова в простое кремовое платье, ставшее чем-то вроде униформы, – и выходит из комнаты.

Воздух в коридорах прохладный и пахнет воском и старым деревом. Она бродит знакомыми путями, потом сворачивает в менее изученное, западное крыло. Ее шаги, мягко заглушаемые коврами, все же глухо отдаются в пустоте высоких потолков.

Она заглядывает в несколько открытых комнат. Одну из парадных гостиных с высокими, как в соборе, потолками, увешанную портретами суровых мужчин и женщин в роскошных одеждах. В небольшую зимнюю оранжерею, где даже сейчас, вопреки сезону, цветут хрустальные, прозрачные цветы. В комнату, где на огромных свитках изображены не земли, а какие-то извилистые, мерцающие линии, похожие на потоки магии или течения времени.

В одной из гостиных, с бирюзовыми обоями в мелкий золотой узор и полками, до отказа забитыми безделушками – морскими раковинами, окаменелостями, резными шкатулками, – Афина, наконец, останавливается, разглядывая стеклянную сферу с застывшим внутри вечным, крошечным снегопадом.

– А ты что здесь делаешь? – раздается звонкий от скуки голос.

Афина оборачивается.

В резном дверном проеме стоит Миели, одетая в белое платье с кружевным воротником, но без привычного для нее фейерверка энергии. Она выглядит немного потерянной.

– Я думала, ты с отцом, – отмечает Афина, отрываясь от сферы.

– Он говорит с какими-то людьми по зачарованному зеркалу. В кабинете. Уже целую вечность. Скучные дела.

Миели вздыхает, и этот вздох слишком взрослый, слишком уставший для ее девяти (а может, и больше? Афина до сих пор не знает наверняка) лет. Она недовольно топает аккуратной туфелькой о темную дубовую половицу.

– Вечно он работает! Даже когда должен быть со мной. Обещал сегодня показать, как делать ледяные цветы! Настоящие, которые не тают! А теперь я одна.

Афине одновременно и жаль девочку всем сердцем, и она понимает Лириана до мозга костей. Она сама слишком хорошо знает, как работа, долг, ответственность могут поглощать с головой, как календарь и часы забирают то, что по-настоящему важно, оставляя на потом, которое может не наступить.

Но как объяснить это ребенку, для которого «потом» – это завтра, а «никогда» – абстракция? Афина открывает рот, подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание или, что хуже, как нравоучение, но Миели уже перехватывает инициативу. Ее лицо, только что хмурое, озаряется внезапной, искрящейся улыбкой.

– Хочешь увидеть, что я могу наколдовать? По-настоящему? Не как вчера с красками! Я могу показать что-то красивое!

Афина колеблется. В памяти тут же всплывают предупреждения Лириана о «хрупкости» и «неконтролируемых вспышках», о нянях, заточённых в зеркалах. Но в глазах Миели столько надежды, столько детского, чистого желания впечатлить, поделиться своей, пусть и необузданной, силой, доказать, что она не просто капризный ребенок.

И Афина чувствует себя в долгу – перед тем теплом, той беззащитностью, что девочка подарила ей вчера, доверив свое горе.

– Только осторожно, – наконец говорит она кивая. Ее голос звучит мягче, чем она планировала. – И ничего взрывающего. И… может, подальше от хрупких вещей?

Миели сияет, как маленькое солнце.

Она отступает на середину комнаты, отодвигая ногой низкий столик с вазой из стекла. Ее лицо становится сосредоточенным, брови сдвигаются к переносице. Она поднимает руки, пальцы складывает в странную, витиеватую фигуру, похожую на распустившийся цветок.

Воздух в гостиной вдруг становится тяжелее, гуще, пахнет озоном, как перед летней грозой, и еще чем-то влажным, свежим – запахом далекого моря.

– Смотри, – шепчет Миели, и в ее голосе слышится напряжение. – Водяные фонарики… Они как светлячки, только из воды…

Но потом что-то идет не так. Ее лицо искажается сначала от сосредоточенности, потом – растерянности, и в конце – паники.

Вместо нежных светящихся шариков из ее раскрытых ладоней вырывается слепящая вспышка бело-голубого света, сопровождаемая громким, сухим хлопком, от которого вздрагивают стекла в витринах и та самая сфера со снегом. Афина инстинктивно прикрывает глаза.

А потом начинается дождь.

Прямо посреди гостиной. С потолка, из пустоты, падают тяжелые, крупные капли холодной воды. Сначала несколько, редких, задумчивых. Потом все больше и больше. Не тропический ливень, конечно, но вполне ощутимый, барабанящий по паркету, оставляющий быстрорастущие темные пятна на шелковой обивке кресел и дивана.

Вода звенит, падая на стеклянную вазу.

Миели замирает с поднятыми руками, ее глаза становятся огромными, круглыми от чистого, неподдельного ужаса. Она смотрит на Афину, на мокрый узор на диване, на собственные брызги на платье, на капли, стекающие по окну.

– Я… Я не хотела! – вырывается у нее, и голос ее тонкий, дрожащий, полный слез. – Это случайность! Честно-честно! Я не хотела ничего плохого!

Но в ее глазах читается не просто страх перед наказанием – Лириан не похож на того, кто перебарщивает с ними. Это страх последствий. Перед тем, что сейчас произойдет. Перед разочарованием отца. Перед тем, что он… Афина уловила мгновенно, – перед тем, что он заберет Афину. Потому что таковы условия.

Никакой опасной магии.

Дверь в гостиную распахивается без предупреждения. В проеме, залитом светом из коридора, возникает высокая, темная фигура Лириана. Острый взгляд скользит по комнате, по лужам на паркете, по перепуганной, замершей дочери, по Афине, на плечах и груди которой уже проступают темные, мокрые пятна.

Миели явно выпаливает первое, что приходит в голову, крича, почти на грани истерики:

– Это случайность! Не надо забирать Афину! Не прогоняй ее! Это я виновата, только я! Накажи меня!

Лириан медленно, очень медленно переводит взгляд с дочери на Афину и обратно. Он не выглядит злым. На его лице нет холодной ярости или раздражения. Скорее… глубокая, бесконечная, копившаяся веками усталость.

Он закрывает глаза на одно долгое мгновение, и когда открывает, его длинные, темные ресницы покрываются тончайшим, искрящимся в свете люстры инеем. Воздух вокруг него становится холоднее, резче, пахнет метелью.

Афина смотрит на всю эту сюрреалистичную, почти комедийную картину: мокрая гостиная, испуганный ребенок-волшебник, создавший себе и всем проблемы, дракон с инеем на ресницах, больше похожий на уставшего менеджера, вернувшегося домой к очередному ЧП.

И внезапно, совершенно неожиданно для самой себя, откуда-то из глубины, из того места, где прячется ее почти забытое чувство юмора, она слышит свой тихий, сдавленный смешок.

– Неприятности случаются, – говорит она, глядя прямо на Миели.

В ее голосе, как она надеется, нет ни капли упрека, осуждения или страха. Лишь теплое, понимающее, почти веселое принятие. Как если бы ребенок разлил молоко, а не устроил потоп в гостиной.

Афина поднимает руки ладонями кверху, ловя несколько прохладных, чистых капель, и смеется уже громче, открыто.

– И знаешь что, Миели? – продолжает она, вращая ладонями, чтобы поймать больше капель. – Это выглядит потрясающе! По-настоящему волшебно! Никогда в жизни не видела дождя в помещении! Настоящего, живого дождя! Это же куда круче любых водяных фонариков!

Тяжелое напряжение в комнате лопается, как мыльный пузырь. Миели перестает дрожать, ее глаза, полные слез, округляются от изумления, а потом в них, сквозь пелену, проскальзывает робкая надежда. Она смотрит на Афину, которая стоит под ее незапланированным творением и смеется, и неуверенно улыбается в ответ.

Лириан стоит неподвижно секунду, наблюдая за ними – за мокрой, смеющейся женщиной и своей дочерью, которая только что из жертвы собственного страха превратилась обратно в ребенка.

Потом его плечи слегка опускаются, а иней на ресницах тает, превращаясь в мельчайшие капельки росы. Он вздыхает – не раздраженно, не укоризненно, а с глубочайшим облегчением.

– Довольно, – тихо, но властно произносит он и поднимает руку – не резко, а плавно, как дирижер, берущий под контроль разболтавшийся оркестр.

Холод, исходящий от него, становится осязаемым, но не враждебным, не режущим. Он струится по комнате тихой, морозной волной, и капли дождя замирают в воздухе, превращаясь в мириады крошечных, идеальных, сверкающих всеми цветами радуги кристалликов льда. Комната на мгновение становится похожа на огромный снежный шар.

Еще одно легкое, почти небрежное движение его пальцев – и кристаллики исчезают с тихим, хрустальным звоном, будто их никогда и не было. Влажность с ковра, с обивки мебели, с их одежды и волос поднимается в виде легкого, серебристого, переливающегося пара и растворяется в воздухе без следа. Через мгновение в гостиной снова сухо и тепло.

Лириан подходит к Миели, опускается перед ней на колено, чтобы быть с ней на одном уровне. Он не тянется к ней сразу, дает ей время.

– Я не злюсь, – говорит он четко, спокойно, глядя ей прямо в глаза. – Я знаю, что это была случайность. Неудачная попытка контроля. – Он делает небольшую паузу. – Но магия, дочь моя, особенно наша, родовая, требует не только силы. Она требует уважения. И контроля. Ты это понимаешь?

Миели кивает, глотая комок в горле. Слезы высохли, но щеки еще горят.

– Я понимаю, папа. Прости. Я хотела как лучше.

– Знаю. – Лириан, наконец, кладет ей руку на голову, легкое, почти невесомое прикосновение, но в нем – прощение, принятие, любовь. – Иди к Фиолетовому. Он поможет тебе… успокоиться. И сменить платье. Мы… позже поговорим о ледяных цветах. Когда я вернусь.

Миели кивает еще раз, уже более живо, и, бросив на Афину последний, полный безмерной благодарности и обожания взгляд, выскальзывает из комнаты, ее легкие шаги быстро затихают в коридоре.

***

Вечером на ужине Миели ведет себя необычно послушно, но не подавлено, а скорее задумчиво, изредка перекидываясь с Афиной понимающими полуулыбками.

После того как Миели заканчивает с едой, Лириан сам поднимается из-за стола.

– Я провожу тебя, – говорит он.

Фиолетовый, стоявший у буфета, делает почти незаметный шаг назад, уступая сегодня эту привилегию отцу. Миели, удивленная и явно обрадованная, молча кладет свою маленькую руку в его большую ладонь. Они уходят вместе, и Афина видит, как она что-то тихо, оживленно рассказывает ему, а он склоняет к ней голову слушая.

Афина остается в столовой, залитой мягким светом свечей в канделябрах. Она не хочет идти в свою комнату, где снова ждут неприятные мысли.

Вместо этого Афина берет с полки в соседней гостиной книгу по истории местного садоводства – тяжелый фолиант с потрясающими, почти живыми иллюстрациями волшебных растений – и садится в кресло у камина.

Она честно пытается вникнуть в текст, но алфавит все еще ставит в тупик, а внутренний голос, подсказывающий смысл, не особо помогает с терминами. Она просто листает страницы, разглядывая изображения сияющих грибов, поющих цветов и деревьев, чьи кроны меняют цвет в зависимости от фазы луны.

Лириан возвращается быстрее, чем она ожидала. Стоит в дверях гостиной, и Афина по легкому изменению воздуха, по той тишине, что вошла с ним, понимает: он искал именно ее.

– Мисс Афина, – начинает он, подходя ближе. Его голос тихий, хрипловатый от усталости или от длительного молчания. – Я хотел поблагодарить вас. За сегодня. За то, как вы отреагировали.

Афина откладывает книгу.

– Миели испугалась не магии, – говорит она просто. – Она испугалась вас. Вашей реакции. Что вы разозлитесь, что меня уволят, что она снова все испортит… Мне просто нужно было показать ей, что ничего страшного не случилось. Что дождь внутри – это скорее забавно, чем катастрофично.

– Именно это и было важно, – говорит Лириан, и в его словах звучит нечто большее, чем просто благодарность.

Признание.

Он замолкает, смотря в камин, где поленья тихо потрескивали, выбрасывая в воздух искорки, похожие на крошечных светлячков.

– Завтра меня не будет в поместье, – продолжает Лириан. – Совсем. Дела, требующие моего личного присутствия в… другом месте. Я уезжаю на рассвете и вернусь только к глубокому вечеру.

Он поворачивается к ней, и в его руке карманное зеркальце в серебряной, потускневшей от времени оправе, украшенной тончайшим узором из переплетенных ветвей. Оно выглядит очень старым.

– Это вам. – Лириан протягивает его. – Если что-то пойдет не так… если случится что-то, с чем не справятся слуги, или если вам самой срочно понадобится помощь – посмотрите в него, сосредоточьтесь и произнесите мое имя. Я услышу. И… постараюсь ответить.

Афина берет прохладное, удивительно тяжелое для своих размеров зеркальце. Оно лежит на ее ладони не как безделушка, а как доля огромной ответственности.

– Спасибо, – говорит она, и это слово значит куда больше, чем простая вежливость.

Признание доверия, которое он ей оказывает. Он оставляет ей не только дочь, но и канал связи с собой. Это больше, чем она могла ожидать.

Лириан же смотрит куда-то мимо нее, в собственное отражение в темном, ночном окне, где за стеклом метались тени ветвей.

– И еще… – он делает паузу, подбирая слова с необычной осторожностью, будто идет по тонкому льду. – Я сожалею. Что не могу проводить с ней все время. Что дела, долг, этот проклятый, необходимый барьер и… память… отнимают то, что по праву должно принадлежать ей. Что я по праву должен принадлежать ей. Но я не могу оставить ее без защиты. И не могу оставить мир, за который несу ответственность, без присмотра. Баланс… всегда давался мне тяжело.

В его голосе звучит не привычная холодная твердость, а усталая, тяжелая, выстраданная горечь. Горечь древнего существа, запертого в собственной крепости-гробнице, вынужденного вечно выбирать между долгом перед целым миром и долгом перед единственным, самым хрупким и самым важным, что у него осталось. Горечь отца, который видит, как растет его дочь без него, и ничего не может с этим поделать.

Афина молча кивает, глядя на его профиль, освещенный огнем камина. Она понимает. Не полностью, конечно. Не глубину его долга, не природу угроз, не тяжесть веков.

Но она понимает суть выбора, который разрывает на части. Она учила детей, чьи родители тоже вечно работали, вечно были «в командировках», «на важном проекте», «зашивались». И она сама была таким родителем – для чужих детей, в ущерб возможности завести своих, в ущерб собственной жизни.

Она знает цену этому выбору и шрамы, которые он оставляет.

– Она вас любит, – тихо говорит Афина, и ее слова падают в тишину комнаты, как капли того самого дождя. – Безусловно. И она ждет. Не все время, конечно. Дети живут настоящим. Но где-то в глубине, она ждет. И ценит каждую минуту, когда вы есть.

Лириан смотрит на нее. В его синих, бездонных глазах, отражающих прыгающие язычки пламени, мелькает что-то неуловимое, быстрое, как тень. Боль? Признание? Очень близкое к человеческой слабости.

– Да, – просто, сдавленно говорит он. – Я знаю. – Он делает шаг назад, к выходу. – И я благодарен, что пока она ждет… с ней есть вы. Спокойной ночи, мисс Афина.

– Спокойной ночи, мистер Лириан.

Он кивает и уходит, его темный силуэт растворяется в тени коридора, поглощается тишиной дома.

Афина остается одна с толстой книгой на коленях, с теплом догорающего камина и с холодным, тяжелым зеркальцем в руке. В ней теперь лежала не просто частица доверия, а осколок его ответственности и его боли.

И почему-то, сжимая холодную металлическую оправу, она чувствовала не груз, а странную, тревожную теплоту. Как будто маленькое зеркало не просто инструмент связи, а тонкая, серебряная нить, что теперь накрепко связывает ее с судьбой этого дома, девочки и одинокого дракона.