Глава 6. Женщина, нарисованная мелками и красками

Следующие два дня пролетают в поместье одновременно медленно и стремительно. Время здесь течет по своим законам, не измеряемое моментами между звонком на урок и с него. Оно словно течет вместе с солнцем по небу.

Афина играет с Миели в том же волшебном кукольном домике, где крошечный дракон по-прежнему сторожит крышу. Играет в прятки в саду, где листья с каждым днем становятся все золотистее, и их хруст под ногами наполняет воздух сухим, пряным ароматом. Она даже пытается учить с Миели местный алфавит, обнаружив в библиотеке, куда их однажды завел Лириан, детские прописи.

Чтение – это определенно самый странный опыт из всех. Символы на странице выглядят абсолютно чуждыми, извилистыми линиями и точками, похожими на узоры, а не буквы. Но когда Афина смотрит на них и спрашивает у Миели, что там написано, внутри нее самой, в глубине сознания, всплывает понимание. Не перевод, а скорее прямой смысл, проступающий сквозь незнакомые знаки, как будто что-то внутри нее тихо шепчет: «Кот сидит на коврике», «Солнце светит ярко».

Это чувство одновременно восхитительное и жутковатое – будто в ее разуме проснулся кто-то другой, знающий правила игры, или сама магия этого мира потихоньку перестраивает ее восприятие.

Но постепенно Афина обживается.

Красный научил ее, как зажечь камин в ее комнате одним прикосновением к определенному камню в очаге. Она узнала, что Руфф обожает, когда ему чешут за ухом, и что кто-то из слуг имеет обыкновение тихо подкладывать на ее тумбочку перед сном стакан теплого молока с медом.

И, конечно, она замечает перемену в Лириане.

Его наблюдение становится все менее интенсивным. Он уже не появляется призраком в конце коридора и не замирает у каждого окна. Теперь он просто иногда есть – читает в гостиной, когда они с Миели играют неподалеку, или работает в саду с Синим, подрезая какие-то необычные, светящиеся изнутри цветы.

Его взгляд, ловящий ее, больше не подозрительный и колючий. В нем читается скорее проверка, завершающаяся тихим, внутренним кивком. Похоже, он начинает ей доверять. Хотя бы чуть-чуть. И эта крошечная доля доверия, дарованная таким существом, греет изнутри не хуже камина.

На третий день после «открытия» о драконьей природе хозяев, незадолго до обеда, они с Миели решают порисовать.

Фиолетовый приносит им большой лист плотной, слегка шершавой бумаги, и коробку с волшебными мелками и красками. Мелки меняют оттенок в зависимости от нажима, а краски, стоит только подумать о цвете, тут же смешиваются на палитре до нужного тона, издавая тихое, довольное бульканье.

Удивительно, но магия работает и на Афине.

Миели сосредоточенно водит кистью, высунув кончик языка от усердия. Она рисует яркий, солнечный дом, цветы выше крыши, себя и Руффа. А потом, в углу листа, добавляет еще одну фигуру. Женщину в длинном платье, с распущенными волосами. Лицо получается схематичным, детским, но в позе есть какая-то удивительная нежность.

– Это мама, – просто говорит Миели, не отрываясь от рисунка.

Афина кивает, осторожно добавляя к своему пейзажу облако. Ее собственный рисунок – вид из ее окна – кажется бледным и неуверенным рядом с этой вспышкой детского цвета.

– Она… очень красивая, – замечает она, не зная, что еще сказать.

Слова кажутся слишком грубыми, слишком земными для этой хрупкой, нарисованной памяти.

– Ее нет, – продолжает Миели тем же ровным, лишенным драматизма тоном, каким сообщила про дракона на крыше. – Папа говорит, что из-за плохих людей. Из-за них же тут теперь барьер. Чтобы плохие люди не пришли и ко мне.

Кисть в руке Афины замирает. Краска с кончика капает на бумагу, растекаясь кроваво-красным пятном по нарисованной ею траве. Она понимает.

Не «ушла».

Не «расстались».

«Нет из-за плохих людей».

И барьер, который она почувствовала, вязкий и проверяющий – не просто защита, а крепость, построенная после трагедии, частокол из магии и боли.

Мать Миели убили. И Лириан остался один с крошечной дочерью, чьи слезы могли быть опаснее любой бури, в мире, где «плохие люди» были достаточно сильны, чтобы убить дракониху. Если, конечно, она была драконихой.

– Мне жаль, – тихо выдыхает Афина, и это единственные подходящие слова во всей вселенной.

Все остальное – пустой звук.

Миели, наконец, отрывает взгляд от рисунка. В ее глазах нет слез, лишь глубокая, не по-детски серьезная грусть, как у очень старого, много повидавшего существа.

– Я почти ее не помню, – признается она, и ее голосок звучит маленьким и потерянным, будто эхо в огромном, пустом зале. – Иногда снится, что она обнимает. И пахнет чем-то… цветочным. А иногда я даже лицо не могу вспомнить, пока не увижу портрет.

Она замолкает, сжимая кисть так, что пальчики белеют. Афина действует, не думая, повинуясь тому самому внутреннему импульсу, что когда-то заставил ее броситься в реку. Она откладывает свою кисть, оборачивается к Миели и просто открывает объятия – широко, без условий, как открывают дверь в теплый дом попавшему под дождь.

Миели смотрит на нее секунду, а потом, будто плотина внутри нее, державшаяся все это время на детском «надо быть сильной», дает трещину, и она кидается к ней, прижимаясь всем телом, пряча лицо в складках ее простого платья. Она не плачет громко, не рыдает – лишь тихо всхлипывает.

Афина молча гладит ее по спине, по темным, шелковистым волосам. Она не говорит «все будет хорошо» – потому что не знает. Не говорит «мама на небесах» – потому что не уверена, как устроен загробный мир драконов и магов.

Она просто держит ее, позволяя горю, этому темному, тяжелому шару, выкатиться наружу, стать легче.

Через некоторое время, которое тянется как смола, Миели затихает. Она не отходит, лишь шепчет, уткнувшись носом в ткань:

– Ты сейчас похожа на маму. Такая же… теплая. И пахнешь… не так, но тоже хорошо. Как корица и… и книги. Старые.

Слова одновременно согревают и обжигают. Афина крепче обнимает девочку, чувствуя, как та полностью расслабляется в ее объятиях.

– Я здесь, – тихо говорит Афина.

И это не пустое обещание. Это констатация факта. Пока она здесь, она будет этим теплом. Пусть даже временным.

Вечером того же дня, когда Миели, спокойная и немного сонная, уже отправилась спать под присмотром Фиолетового (Руфф, как всегда, улегся калачиком у ее ног), Красный появляется в дверях гостиной, где Афина допивала чай с ароматом лесных ягод. Он жестом приглашает ее следовать за собой. В кабинет Лириана.

Лириан за своим массивным столом выглядит сосредоточенным, даже больше чем обычно. Свет от плавающих шаров и настольной лампы с зеленым абажуром выхватывает резкие тени на его лице. Перед ним, на темно-синей бархатной подушечке, лежит тот самый кулон с дракончиком, а вокруг разложены кристаллические линзы, преломляющие свет в радугу, свертки с истлевшими краями.

– Мисс Афина, – кивает он, жестом приглашая ее сесть. – Благодарю, что пришли. Я кое-что обнаружил.

Афина занимает свое привычное кожаное кресло, чувствуя легкое напряжение, скрутившееся в желудке. Результаты его поисков могут означать все что угодно – от возможности вернуться домой до чего-то более пугающего и необратимого.

– На этом артефакте, – начинает Лириан, указывая на кулон тонким серебряным стилусом, – сохранились следы крайне древней и сложной магии. Не одного заклинания, а нескольких, сплетенных вместе, как коса. Один вид магии… перемещающий. Он и доставил вас сюда.

Он замолкает на мгновение, словно давая ей это осознать.

Хорошо, все вроде логично. Чтобы куда-то отправиться, должна быть своя магия. В конце концов, Лириан тоже умеет перемещаться в пространстве.

– Второй – мощная целительная и омолаживающая сила, объясняющая ваше нынешнее состояние. Очищающая, восстанавливающая. – Он снова делает паузу, его синие глаза становятся острее, холоднее как лед. – Но есть и третий слой. Более тонкий, почти стертый, спрятанный между двумя другими. Магия сделки. Обета. Формального договора, скрепленного словом. Но кто-то постарался его затереть, замаскировать. Кто-то очень не хотел, чтобы его узнали. Или чтобы узнали условия.

Афина кусает губы. Пришло время. Она больше не может хранить эту часть тайны. Скорей всего, это и есть ключ.

– Возможно, я знаю, кто, – тихо говорит она, и ее голос звучит хрипловато в тишине кабинета.

И она рассказывает. Про ярмарку, затерянную среди столиков с кружками «лучшей учительнице», про двух девочек в толстовках с вышитыми крыльями, одну – болтливую и улыбчивую, с сережками-стрекозами, другую – серьезную, со взрослыми, всезнающими глазами. Про их слова о желаниях и сделке.

Афина опускает лишь одну деталь – само желание. О «семье» и «материнстве». Это кажется слишком личным, слишком уязвимым, чтобы выкладывать перед сдержанным, могущественным существом, чья собственная семья была разорвана насилием.

Лириан слушает, не перебивая, его лицо – маска сосредоточенного внимания. Он не двигается, лишь его пальцы слегка постукивают по ручке кресла. Когда Афина заканчивает, он медленно откидывается на спинку, и тень от абажура скользит по его лицу.

– Девочки… или те, кто принял такой облик, – размышляет он вслух, глядя куда-то поверх ее головы, в прошлое или просто в никуда. – Они могли быть волшебницами высшего порядка, вышедшими за рамки обычной магии. Или кем-то еще. Феями старой закалки, духами договоров, хранителями равновесия. Существами, которые заключают сделки, а потом наблюдают, как они исполняются, получая от этого какую-то свою, непостижимую выгоду или просто следуя своей природе.

Он переводит взгляд на Афину, и в нем читается не осуждение, а сложная смесь аналитического интереса и… предостережения.

– Вы сказали «сделка». Помните точные слова?

Афина закрывает глаза, возвращаясь в тот шумный зал, к запаху пряного чая и вязаных игрушек.

– «Значит, это сделка?» – вспоминает она голос девочки в зеленом. – И я ответила: «Да, почему нет. Пусть будет сделка».

Лириан тихо выдыхает, и в его взгляде появляется что-то похожее на уважение, смешанное с глубокой, скрытой тревогой.

– Значит, вы согласились. Осознанно или нет, но вы произнесли эти слова, приняли условия, которые вам не были озвучены. И теперь являетесь участником, стороной магического контракта. – Он снова смотрит на кулон, будто пытаясь прочесть в его пустом центре ответы. – Это объясняет стертую магию. Они скрыли свои «подписи». Вам повезло, мисс Афина, что сделка оказалась… в целом, благоприятной для вас. Не всякое желание, озвученное таким существам, исполняется так… элегантно. Они могут быть капризны, а их юмор – мрачен и непредсказуем.

От этой мысли по спине Афины пробегает холодок. Она стала пешкой в чьей-то древней игре с неизвестными правилами? Или наоборот – получила подарок? И что было платой? Само ее присутствие здесь? Что-то отнятое у нее? Или что-то, что еще должно произойти?

– Что это значит для меня теперь? – спрашивает она.

– Пока что – ничего, – честно, без утешительной лжи отвечает Лириан. – Контракт, судя по всему, исполнен с их стороны: вы получили свое желание, неважно, загаданное осознанно или нет, они… получили то, что им было нужно от сделки. Возможно, просто наблюдение. Возможно, энергетический отклик, сдвиг в равновесии. Возможно, что-то, связанное с вашим пребыванием здесь, в моем доме.

Афина удивляется тому, что Лириан не спросил у нее, какое желание она загадала. Может, это просто неважно.

– Но пока вы здесь, под защитой моего барьера, вы в относительной безопасности от них, – продолжает Лириан.

Он говорит «относительной», и Афина понимает – даже его драконья сила, даже эта древняя магия имеет свои пределы.

Разговор иссякает, повиснув в воздухе тяжестью неразрешенных вопросов. Афина встает, чувствуя усталость, навалившуюся после эмоционального дня, смешанную с новым беспокойством. Красный, как тень, появляется в дверях, чтобы проводить ее. Но сегодня, по какой-то прихоти, ошибке или, возможно, тайному указанию, он ведет ее другой, более длинной дорогой через западное крыло поместья – туда, где она еще не бывала.

Коридор здесь уже, стены украшены не богатыми коврами, а рядом небольших картин, зарисовок, набросков в простых рамах. Видимо, это более приватная, семейная галерея. И одна из работ заставляет Афину замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться, забыв на миг о Красном.

Это портрет.

Но не тот парадный, из холла, и не камерный, из кабинета. Это летний портрет, выполненный легкими, быстрыми, живыми мазками, полными воздуха и света, будто художник торопился запечатлеть мимолетное счастье. Женщина – мать Миели – сидит на широком подоконнике открытого окна, в комнату врываются потоки солнечного света и ветер, раздувающий легкие, полупрозрачные занавески. На ней очень простое, льняное платье без рукавов, с открытыми плечами. Она смеется, запрокинув голову. Это не образ матери или хозяйки. Это образ любимой женщины, пойманной в момент абсолютного, беззаботного счастья.

Афина подходит ближе, не в силах оторваться. И замечает деталь, которую не видела на других, более строгих изображениях. На смуглой, гладкой коже ее плеч и верхней части рук, там, где ложится солнце, рассыпаны веснушки. Целые созвездия, точь-в-точь как те, что появились у нее самой после омоложения. Даже их расположение и узор кажутся удивительно похожими.

Совпадение? Прихоть магии, воссоздающей ее тело по какому-то случайному, красивому шаблону? Или… что-то еще? Связь? Отголосок? Немое свидетельство того, что магия кулона была связана не только с ней?

Афине почему-то кажется, что эта деталь невероятно важна. Ключ к какой-то загадке, которую она даже не может четко сформулировать, – звено в цепи между ее желанием, этим домом и погибшей женщиной.

Но ее разум слишком перегружен магией, драконами, сделками, детским горем и теперь этим новым открытием. Мысли путаются, сливаясь в белый шум усталости.

Афина с силой отрывает взгляд от портрета, от улыбки и веснушек, и молча следует за Красным до своей комнаты.

Она готовится ко сну на автомате, умывается теплой водой, пахнущей хвоей, надевает мягкую, льняную ночную рубашку, которую нашла в шкафу. Ложится в огромную кровать под балдахином, и темнота, густая и бархатистая, мягко обволакивает ее, как второе одеяло.

И тогда приходит сон. Не странный, не пугающий, а ясный, теплый, как самое желанное воспоминание.

Ей снится, что она покоится в чьих-то объятиях. Крепких, надежных, но не сковывающих, обвивающих ее сзади, создающих полное, непреодолимое ощущение защиты. Теплых, как нагретый за день солнцем камень у лесного ручья. Она чувствует биение большого, спокойного сердца где-то у себя за спиной, слышит ровное, глубокое, почти бесшумное дыхание над головой.

Это не страшно. Это безопасно. Это и есть дом – не стены, а это чувство. И еще пахнет чем-то… холодным и чистым, как зимний воздух, и одновременно древним, как камень и звездная пыль.

Она тонет в тепле, в чувстве абсолютной, животной защищенности, которого не знала, кажется, никогда. Даже сквозь сон на ее губах появляется легкая, сонная улыбка, а тело полностью расслабляется, отдавая тяжесть дня этим невидимым, надежным рукам.

***

За окном поместья большая, круглая луна плывет по черному бархату неба, окрашивая серебром медную крышу, вековые дубы и тихую гладь реки.

А на самой крыше в своей истинной, величественной форме, свернувшись могучим кольцом и прикрыв глаза тонкой перепонкой, спит хозяин дома.

Сторожит.

Охраняет сон своей дочери, чье горе сегодня немного утихло, и новой, странной, теплой гостьи, принесенной магической сделкой и чем-то еще, чему пока нет имени.