Глава 5. Сказка на завтрак, сказка на обед…

Афину будит не преувеличенно бодрая и такая знакомая мелодия будильника, к которой ее уши привыкли за долгие годы, а нечто совершенно иное. Мягкий перезвон, словно ветерок играет с хрустальными колокольчиками где-то за окном или прямо в комнате. Звук льется, обволакивает, ласкает слух, не требуя, а приглашая к пробуждению.

Она открывает глаза и несколько секунд лежит неподвижно, уставившись в серебристую ткань балдахина, где свет раннего утра рисует причудливые узоры. Сознание, затянутое паутиной сна, медленно выныривает на поверхность.

Звонок… Шестой урок… Контрольная у восьмого «Б»… Нужно вставать, заварить кофе, которого нет, и бежать, бежать, бежать…

И тут осознание накрывает ее с головой – холодно и ясно, как ледяной душ, потому что внезапно отключили горячую воду. Не школа. Не квартира. Балдахин. Комната в поместье. Дракончик на цепочке. Девочка в реке. Бумажные слуги.

Она глубоко вдыхает, и воздух пахнет не городской пылью и тоской, а древесной свежестью, легкой лавандой от постельного белья и чем-то неуловимо волшебным – будто само утро здесь имеет свой, особый аромат.

Первый день. Первое утро в роли… кого она теперь? Гостьи, работницы, пленницы удачи? Нет, она понимает, что няни, но все же…

Афина откидывает одеяло – странно тяжелое, но при этом и невероятно мягкое, как облачко – и ступает на ковер. Такой пушистый и приятный для ее босых пальцев, как будто по нему никто и никогда не ходил.

Наскоро умывшись, – мыло пахнет просто восхитительно – Афина возвращается в спальню и подходит к высокому шкафу, дверцы которого украшены той же резьбой, что и изголовье кровати – переплетающиеся ветви со спящими среди листьев птицами. Внутри множество платьев самого разного кроя. Цвета – спокойные, глубокие: оттенки морской волны, лесной зелени, спелой пшеницы.

Афина проводит пальцами по плечикам, пытаясь понять, какая ткань будет самой приятной… и какое же ей подойдет для работы. Выбирает самое простое на вид, с прямым длинным подолом, закрытыми плечами и кремового цвета. Оно из чего-то, похожего на лен, но более податливого. Платье садится на нее идеально, будто сшито по меркам: облегая там, где нужно, и совсем-совсем не сдавливая.

Рассматривая себя в зеркало, Афина вздрагивает от тревожной мысли: а вдруг это платье… ее? Женщины с портрета? Той, чье кресло стоит пустым в кабинете. Было бы крайне неловко, почти кощунственно – носить одежду умершей хозяйки дома. Но платье не выглядит ношенным и пахнет чистотой и свежестью. Наверное, нет… Она надеется, что нет.

Афина отгоняет неприятную мысль, застегивая на спине мелкие пуговицы, с которыми ей даже не пришлось долго возиться, как с застежкой от лифчика.

Когда Афина заканчивает заплетать волосы в простую косу, за дверью раздается странный шорох – и снова перезвон. Слуга? Точно, они же не могут говорить.

– Войдите! – кричит Афина.

Дверь открывается бесшумно, на пороге замер Красный. Он просто стоит, ожидая, его бумажное лицо – бледный овал с намеком на черты – не выражает ничего, но в склоненной чуть набок голове читается вопросительное нетерпение.

– Я готова, – сообщает Афина, чувствуя себя немного глупо, разговаривая с безликим и бессловесным слугой.

Красный кивает – легкое, почти невесомое движение головы – и выходит в коридор, ведя ее за собой. Его шуршащие шаги едва слышны по ковровой дорожке, узор которой напоминает бегущие ручьи.

Столовая оказывается просторным, залитым утренним светом помещением с огромным столом из темного дерева. Солнечные лучи, проникая сквозь высокие витражные окна с изображениями не святых, а летящих журавлей, резвящихся лисиц и спящих у воды оленей, превращаются на полу в пятна – изумрудные, янтарные, гранатовые.

Воздух непривычно густой от ароматов: хрустящая корочка свежеиспеченного хлеба, топленое масло с ореховыми нотками, дымок от очага и что-то сладкое, пряное – возможно, корица или кардамон, смешанные с медом.

За столом уже сидят двое, и картина эта кажется такой же отточенной и вечной, как витражи на окнах.

Лириан выглядит собранным, почти официальным, как и вчера в кабинете. Он сидит прямо, не облокачиваясь, читая что-то в небольшом, но толстом фолианте с металлическими застежками, похожими на свернувшихся змеек. Кажется, он полностью погружен в это, но Афина – учительский навык, выработанный годами, пока она ловила списывающих детей, – замечает, как его взгляд на мгновение скользит по ней из-под полуопущенных век, оценивающий и быстрый, прежде чем вернуться к пожелтевшим страницам.

Миели, напротив, излучает энергию неспящего вулкана, готового вот-вот украсить мир фейерверком шалостей. Она одета в простое, но нарядное фиолетовое платье, ее темные волосы заплетены в две аккуратные, но уже начинающие растрепываться и выпускать непослушные прядки косы.

Рядом с ее стулом, положив голову на лапы и прикрыв глаза, лежит тот самый рыже-белый пес. Его бока равномерно поднимаются и опускаются, но одно ухо настороженно подрагивает. Увидев Афину, он приоткрывает один глаз, виляет хвостом, стучащим по половицам, но не встает.

– Доброе утро! – звонко выпаливает Миели, чуть не опрокидывая стакан с молоком. – Это Руфф! Он тоже рад тебя видеть! Правда, Руфф? Он всю ночь храпел у меня в ногах, как маленький дракон!

Пес издает нечто среднее между вздохом и фырканьем, что, видимо, означало: «Не преувеличивай, я изящно посапывал», и снова закрывает глаз.

– Доброе утро, Миели. Доброе утро, мистер Лириан, – говорит Афина, занимая указанный Красным стул.

– Доброе утро, – отзывается Лириан, не поднимая взгляда от книги.

Его голос ровный, как поверхность лесного озера в безветренный день.

Завтрак проходит в атмосфере легкой, но ощутимой неловкости, как первый урок с новым классом. Тишину нарушает мелодичный звон серебряных ложек о тонкий фарфор, хруст подрумяненных тостов с корочкой и непрерывная, как ручеек, болтовня Миели.

Блюда, к удивлению и тайному облегчению Афины, вполне обычные, земные: овсяная каша с ягодами, похожими на малину, тонко нарезанная ветчина на тостах, сыр. Волшебным оказывается лишь их вкус – невероятно насыщенный, будто каждый кусочек, каждая крупинка вобрали в себя все солнце, все дожди и все секреты плодородной земли этого мира.

Да и мед в маленькой фаянсовой пиале сиял, как жидкий янтарь, и пах не просто сладостью, а целым лугом – клевером и чабрецом.

Миели, склонившись над почти пустой тарелкой, сосредоточено, как сапер, вылавливает последние, упрямые крупинки каши.

– Папа, смотри! – объявляет она на весь стол, торжественно задрав блестящую тарелку. – Я все съела! До последней! Я хорошая девочка!

Лириан, наконец, отрывает взгляд от книги. Он смотрит на дочь, и в его глазах на миг появляется что-то сложное – усталое, но теплое, как далекий огонек в зимней ночи.

– Молодец, Миели, – говорит он.

Похвала звучит немного неловко, как будто он мысленно все еще внутри книги… или же вспоминает все те случаи, когда каша не была доедена.

Афина подавляет улыбку, прикрывшись салфеткой. Картина до боли, до смешного знакомая: ребенок, всем существом добивающийся одобрения, и родитель, старающийся это одобрение выдать в правильной, социально приемлемой форме. Только вместо «молодец, что собрал игрушки» – «молодец, что не взорвала кухню, не превратила скатерть в розового слона и съела кашу».

Прогресс, и еще какой.

После завтрака, когда Зеленый бесшумно уносит пустую посуду, начинается ее первый настоящий рабочий день. Лириан, кивнув им на прощание, удаляется в свой кабинет, но Афина не сомневается – наблюдение продолжится. Каким-нибудь иным способом.

Например, с помощью слуг.

Сначала они с Миели отправляются в игровую, которая заставляет Афину ахнуть, забыв на миг о приличиях.

Это не просто комната с игрушками. Это целый маленький мир, запертый в четырех стенах. В центре, на огромном низком столе, стоит макет, нет – точная, детализированная копия самого поместья, многоэтажный кукольный домик со съемной крышей, крошечными ставнями, которые действительно открываются, и бесчисленными комнатками, обставленными мебелью меньше ногтя.

А на скошенной деревянной крыше возле крошечной дымовой трубы, лежит дракон. Искусно вырезанный из какого-то серебристого материала, с аккуратно прорисованной чешуей, сложенными вдоль спины крыльями и головой, покоящейся на лапах.

Охраняет поместье?

И куклы в нем… двигаются.

Не сами по себе, хаотично, а будто живут своей тихой, замедленной, но полной смысла жизнью: крошечная кукла-мама вышивает в гостиной размером с ладонь, кукла-девочка с двумя косичками качается на миниатюрных качелях в саду, а кукольный пес, точная копия Руффа, спит на коврике у камина, который, к удивлению Афины, тоже излучает легкое оранжевое свечение. Магия здесь не яркая и эффектная, а бытовая, вплетенная в самую ткань вещей.

– Они не умеют разговаривать, – с некоторым сожалением сообщает Миели, подпирая щеку рукой. – Папа говорит, это чтобы не пугались. И чтобы не было слишком шумно. Но они умеют ходить и делать всякое. Смотри!

Она осторожно, двумя пальцами, берет крошечную фигурку собачки и ставит ее у резного входа в кукольный дом. Собачка виляет хвостиком-ниточкой, обнюхивает порог и заходит внутрь, направляясь к своей лежанке.

Афина играет с Миели, забывая о времени.

Они расставляют мебель – диванчики, на которых тут же сами расправляются бархатные подушечки, раскладывают по местам крошечные книжки в переплетах. Афина помогает придумывать истории для кукольных жителей: вот мама-кукла готовит обед, дочка-кукла учит уроки, папа-кукла…

Афина замирает, всматриваясь в детали домика. Среди крошечных комнат она видит спальню с двуспальной кроватью, кабинет с миниатюрным письменным столом, но фигурки взрослого мужчины нет ни там, ни в гостиной, ни даже в саду.

– Миели, – осторожно спрашивает она. – А где… папа? В твоей игре.

Миели, не отрываясь от расстановки крошечной чайной пары на столике в кукольной гостиной, тычет пальчиком куда-то вверх, за пределы домика.

– Вон он. На крыше.

Афина смотрит туда. Но никого, кроме того самого дракона, не видит.

– Он… охраняет, – серьезно поясняет Миели, как будто это самый логичный и правильный ответ, какой только может быть.

Афина моргает. В кукольном мире, где все подчинено логике подобия, это выглядит немного… странно.

– Но почему он дракон? – не удерживается она от вопроса. – Разве папа не должен быть… ну, человеком? Как мама и девочка?

Миели отрывает взгляд от игрушек и смотрит на Афину. Ее большие, яркие глаза округляются от искреннего удивления. Она моргает раз, другой, будто не понимая, в чем тут может быть неясность. Потом ее лицо озаряется лучезарной улыбкой, полной осознания того, что у нее есть секрет, который можно рассказать.

– Потому что он и правда дракон! – объявляет она звонко, с торжеством заговорщика, нашедшего идеального собеседника для своей тайны. – У него два обличия! Вот это, – она указывает в сторону двери, видимо, куда-то вовне, – и настоящее! Огромное, с крыльями и всем таким! Он превращается, чтобы охранять! И я тоже! – она выпрямляется, уперев руки в бока. – Я однажды научусь превращаться в огромного-огромного дракона! Папа обещал, что когда-нибудь научусь.

Миели произносит это так же просто и естественно, как могла бы сказать «я научусь кататься на велосипеде» или «вырасту высокой». Как будто превращение в мифического летающего ящера – такой же обязательный этап взросления, как смена зубов.

Афина замирает. Мозг снова пытается сопротивляться, натягивая сказочный образ на отстраненного, но вполне человеческого Лириана. И… неестественная, хищная грация, та самая «хрупкость», о которой он говорил применительно к ней. Даже его имя – Лириан – звучит теперь иначе для ее ушей.

«Дракон. Он дракон. Живой. Настоящий. А его дочь – полудракон. И я живу в их доме».

Мысль настолько грандиозная, что Афина даже не может толком испугаться. Она просто… принимает ее. Как принимают факт, что небо высокое, а земля твердая. Как очередное правило этого нового мира.

– Понятно, – наконец выдыхает она, и ее голос звучит удивительно спокойно. – Значит, ты будешь драконихой. Это… впечатляюще.

Миели сияет от гордости и возвращается к игре, будто только что поделилась самыми обычными новостями о погоде.

Потом они выходят в сад – необъятный, ухоженный, но сохранявший легкую, живописную небрежность, где осень лишь слегка тронула края листьев золотом и багрянцем, будто художник-недотепа окунул кисть в краски и разбрызгал их с небес.

Миели хочет играть в прятки.

– Условие, – говорит Афина, приседая на корточки, чтобы быть с девочкой на одном уровне и смотреть ей прямо в глаза, полные озорства. – Без магии. Никаких невидимостей, превращений в кусты, полетов над землей и прочих волшебных штук. По-честному. Глазами, ногами и хитростью.

Миели надувает губы.

– Но это скучно! Я всегда так играю с папой!

– Это честно, я же колдовать не могу, – невозмутимо парирует Афина, и в ее голосе звучит та самая учительская нота, что останавливала драки в школьном коридоре. – Иначе это не игра, а просто… волшебное жульничество. Потому что я никак с ним справиться не смогу. А я хочу играть с тобой, а не искать невидимую девочку или откапывать тебя из-под корней дуба.

Миели долго смотрит на нее, оценивая серьезность намерений, измеряя глубину запрета. Потом ее плечи бессильно опускаются, и она неохотно, с театральным вздохом, кивает.

– Ла-а-адно… По-честному. Но я все равно найду тебя первой!

Игра получается шумной, веселой и очень земной.

Афина, к своему удивлению, обнаруживает, что ее новое молодое тело легкое, послушное, полное нерастраченной энергии. Она бегает, прячется за могучими дубами, стволы которых пахнут вековой мудростью и дождем, смеется до слез, когда Миели с победным визгом выскакивает из-за куста сирени.

Руфф с лаем носится вокруг, принимая это за новую, прекрасную охоту, и тычется носом в самые неожиданные укрытия, выдавая их с потрохами. Фиолетовый, бумажный слуга в лиловых, сиреневых и лавандовых оттенках, появляется как по волшебству, то с платком для вспотевшего лба Миели, то с глиняным кувшинчиком прохладной воды с мятой, то, просто стоя в стороне. Как безликий страж, чья преданная эффективность одновременно умиляет и слегка пугает своим постоянством.

И все это время, весь этот долгий, наполненный событиями день, Афина чувствует на себе взгляд. Не постоянный, не давящий, не враждебный, но… присутствующий.

То в высоком окне кабинета на втором этаже мелькнет темная фигура, замершая у стекла. То в конце яблоневой аллеи она замечает Лириана, якобы читающего толстую книгу на каменной скамейке, но его поза слишком прямая. То он просто проходит мимо, направляясь, видимо, в оранжерею или к реке, и его холодные синие глаза на миг встречаются с ее взглядом – оценивающие, изучающие, сканирующие, но без осуждения, без раздражения.

Как будто он составляет каталог: «Реакция на победу в прятках», «Способ успокоить расшумевшегося ребенка без угроз», «Умение заинтересовать историей без магии».

Он наблюдает. Следит за тем, как она справляется. Проверяет надежность нового, странного механизма, принесенного в дом. Это немного нервирует, заставляет выпрямлять спину и следить за интонациями, но при этом понятно, даже логично. Он доверил ей самое ценное, что у него есть. Хрупкое, капризное, могущественное и одинокое дитя.

И, что странно, это его незримое, но ощутимое присутствие не кажется враждебным или даже просто недружелюбным. Скорее… настороженно-заинтересованным. Как если бы ученый наблюдал за редким, неопасным, но непредсказуемым видом.

День пролетает, как одно яркое, шумное мгновение, наполненное смехом, удивлением, легкой усталостью и тихими открытиями об этом мире и его маленькой хозяйке.

После ужина – наваристый овощной суп и нежное, тающее во рту мясо под терпким ягодным соусом – Миели, сияющая, румяная и уже клевавшая носом, обходит стол и неожиданно обнимает Афину за колени, прижимаясь к ней.

– Спасибо, – шепчет она, и ее голос звучит хрипловато от усталости, но искренне и тепло, как чашка какао перед сном. – Мне сегодня очень понравилось. Ты самая лучшая. Даже лучше кукольного домика. Почти.

Затем она отпускает ее и, зевнув, берет за руку молча ожидающего Фиолетового, чтобы отправиться наверх, к вечерним ритуалам. Руфф лениво плетется следом, обернувшись на пороге, чтобы еще раз вильнуть пушистым хвостом на прощание, будто говоря: «Неплохо потрудились. Теперь можно и отдохнуть».

Лириан же не уходит. Он сидит, задумчиво смотря в огонь.

Афина собирается с духом, чтобы задать свои накопившиеся вопросы, но он поднимает на нее взгляд и говорит первым.

– Вы неплохо справились. – Его голос звучит негромко, но очень четко, и в нем нет ни капли сегодняшней утренней неловкости. – С Миели. Сегодня.

И затем, медленно, будто непривычные мышцы вспоминают давно забытое движение, уголки его губ приподнимаются. Это не широкая улыбка, но искренняя, одобрительная.

Афина замирает, чувствуя, как по ее щекам разливается странное, глупое тепло.

Ее похвалили. Ее похвалил дракон. Настоящий дракон, в доме которого она теперь живет.

И тут же в голове проносится новая абсурдная мысль, уже не шокирующая, а почти ласковая: «Если он дракон, а его дочь – дракониха… а я живу в их замке, ну, поместье… Выходит, я теперь принцесса? Правда, немного странная, в роли няни».

И она не может сдержать ответную улыбку. Широкую, легкую, такую же искреннюю.

– Спасибо, – говорит она. И добавляет, уже не боясь показаться смешной: – Мистер Дракон.

На его лице мелькает тень чего-то похожего на мягкую иронию, но он ничего не отвечает, лишь слегка склоняет голову.

Добрый вечер, – говорит его жест. – Доброй ночи, принцесса-няня.

И в этот момент, среди запаха дыма, меда и старого дерева, Афина понимает, что ей здесь, в невозможной сказке, по-настоящему хорошо.